Трапеза

Страшно спускаться, видеть открытые двери и ещё хуже – выбитые подъездные окна, подмешавшие снег к ковру пыли. Хочешь, расскажу тебе историю? Можешь не слушать, но мне будет легче, не так страшно идти во тьме. Можешь не верить, однако это сказка. Новая сказка, для XXI века. Единственное, что мы заслужили.

Половина жителей «королевства», или дома №108, были живы. Впрочем, как и другие, они жалели, что не были заморожены, усыплены, как их питомцы, или заколдованы злой ведьмой. Они ждали конца: и года, и своего существования. Ждали, когда к ним войдут, не как раньше, когда людям было что беречь. Хотели, чтобы боги не тянули и забрали последнее тепло – тепло тела, которого оказалось недостаточно, – взамен взяв в свежий, может, в менее снисходительный и более трудный мир. Куда угодно, лишь бы не чувствовать затхлость и мусор, сваленный вокруг многоэтажки.

Им сказали: «нельзя выходить», «компенсируем все неудобства», «интернет, часть товаров на маркетплейсах, свет и любая еда бесплатно». К окну каждого стал летать робот, иногда меняющий лицо-эмодзи, полный снеков и всего, что закажешь. Но, сбросив листья, замёрзли насквозь деревья, холмы мусора покрылись траурным снегом, наконец-то заглушившим запах так, что можно надолго открывать окна, и те, кто произнёс своё «нельзя», вместо тепла в трубах дали «лекарство» – синие, ползущие по горлу капсулы, что выстужали жителей изнутри. И никто больше не болел. Холод для них исчез, но какой ценой – забрав с собой сестру, добрую ипостась, вечную соперницу.

Тепло.

К удивлению властителей, поделившихся бессмертием, их люд впервые показал недовольство, взбунтовался, желая не видеть дома дыхание, желая вернуть старую, несовершенную, но живую и привычную кожу, говорившую с ними, певшую, пускай посредством боли, что есть нечто большее, чем мёртвый воздух. Мы стали вдруг слишком совершенными, а значит, слишком запертыми в себе. То есть не мы – жители дома №108, те, кто тогда жгли мебель, книги, бесплатные заказы, приносимые роботом, возможно, с целью задобрить; те, кто находил газ, каждый сам, ища тепло, но не спасение от одиночества. Кто-то подносил огонь к коже, так и не расставшись с ним, пока не согрелся (одна треть жителей «королевства»).

Однако скоро всё было куплено, всё, что горело, было сожжено. Это тогда люди начали ждать, распахнув окна, чудо в смерти. Утратив что потреблять, уже лишь в половине горящих окон стали молиться, причём самым-самым разным богам, вернувшимся и вместо смертных занявшим вены города. Так написали в интернете, так снилось тем, кто ещё видел сны.

Они, жители, тоже увидели, закрыв глаза после недели молитв. Богиню, боком сидящую на лунной лошади, с тремя бело-жёлтыми глазами в кратерах, кожей как ночь и рыжими волосами, то горящими вверх, то текущими подобно лаве. Она не представилась, и жители молились слишком многим, чтобы признать Палден Лхамо – дальнюю, чужестранную гостью. Но это было ненужно. Черепа на её короне сказали самое важное, о том, что в Новый год богиня будет объезжать землю: «Кто хочет жить – пусть на рассвете включит свет, заварит свежий чай и положит лёд, чтобы конь госпожи утолил жажду. Кто уже мертвец – оставайтесь во тьме, и мы заберём вас с собой».

Проснувшись, обрадовались безутешные жители, однако была среди них сиротка Мира. В восьмой час нового года она вышла в подъезд, чтобы собрать сосульки, включила свет, а когда блеснуло выцветшее солнце, дала лёд лунному коню и пригласила Палден Лхамо выпить чай.

– Жаль, что только у тебя горят окна, – сказала синекожая богиня, сидя за крошечным для неё столом и занимая всю пустоту прежде богатой многолюдной гостиной. – Значит, души этого странного «дворца», которые меня звали, на самом деле хотят пойти со мной. Не понимаю, почему вы, люди, заперлись и стали так несчастны, что не желаете начать год по-новому, но сегодня, раз ваши сердца снова открыты для молитв таким, как я, – то мне предстоит много работы: забрать всех, кто не включил свет.

Мира же предложила ещё чай и незнакомые для Палден Лхамо блюда, попросив не торопиться и позволить ей сначала проверить, а не забыли ли жители, по привычке заснув, об этом условии богини.

– Я останусь, пока не доем всё – тебе нужно вернуться к этому моменту и рассказать мне о каждом блюде, – ответила Палден Лхамо. Благо, на столе, должно быть, из чувства ностальгии по семейной трапезе, было столько разнообразной еды, что хватило бы на десятерых. – А за гостеприимство я дам в помощь своего коня, что морозит всех, кто его видит, но не оставляет ему лёд.

Наверняка, будучи богиней, Палден Лхамо знала о чужой хитрости, однако всё равно подыграла: то ли из жалости к сиротке и людям, жаждущим поспешной развязки, то ли желая облегчить себе работу и насладиться приготовленным Мирой. Неважно – в любом случае девушка побежала, взяв коня под уздцы и оставив госпожу Смерть с её долгой одинокой трапезой.

Никто из жителей, конечно, не забыл о сказанных во сне условиях. Никто из них, уставших и отчаянных, не хотел включать свет, но Мира, жившая на первом этаже, зажигала его, обходя с конём – замораживающим, не дающим сопротивляться воле единственной, кто сохранила надежду, – каждую квартиру, и поднималась всё ближе к небу, чтобы затем спуститься к Палден Лхамо, доедавшей последнее из её блюд – то, что именуется «оливье». И да, и я там был, в этом доме, последним, к кому пришла Мира, кого раньше я звал лишь сироткой, знал как ту, кого приютили, кому дала тепло большая семья. Я хотел встать, помешать ей продолжить моё запертое, скучное существование, но увидел коня, который был как луна, и не смог пошевелить и пальцем.

Лишь спросить, глупо, как герой злодея:

– Зачем ты это делаешь?

И мне ответили, что никогда не поздно начать всё заново. И пригласили на вечернюю трапезу, где потом, в окружении новой большой семьи, рассказали историю, ту самую правду, ставшую основой для моей сказки.

Так и я буду зажигать все окна, чтобы дать шанс этому миру. От квартиры к квартире, от дома к дому, повторяя другим, себе и вам, нашу новую сказку, идущую в жизнь. Может, мне и страшно спускаться с последнего этажа, но теперь я знаю, что всё не напрасно, когда к тебе ещё могут прийти, позвать на трапезу и подарить желанное тепло, которого нам всем не хватает.

***

Странник выключил запись. Прослушал. Вышел на улицу – из обгоревшего окна, так же, как проник в дом №1, почти что идентичный сто восьмому: входная дверь была завалена мусором. Распугал сорок, которые, как и люди, несмотря ни на что, продолжали копаться в кем-то выброшенных, данных им вещах. Птицы были единственные, кто, кроме Миры, Странника и других сотрапезников, ступал по снегу, что потерял белизну и стал пепельно-чёрным, словно от траура. Кто-то считал: лучше они, чем вóроны, обитающие в других местах, но, по мнению Странника, крылья и тех и тех отливают бензиновым, тошнотворным блеском. По словам же Миры, надо искать снегирей, а не довольствоваться тем, что есть.

Сидя на мусоре, как на лавке, Странник по привычке, но уже смирившись, пожалел, что холод забрал всех животных, не считая сорок и вóронов. И не считая людей. Без спешки, потому что прошёл все закреплённые за ним дома, Странник отредактировал аудио, убрав лишнее и немного украсив. После он отправит запись Мире, а та перешлёт её друзьям, сотрапезникам, которых нашла и продолжает находить после него. Ещё после Странник смутится, когда поймёт, что все также видят его сообщение: «оказывается, даже в такое время есть удовольствие от сочинения сказок… и особенно когда ты её часть, лично столкнулся с чудом». Однако это и другие «после», которые у них будут, уже совсем иная история.

Говорят, человеку за жизнь предписано испытать сто восемь страданий, преодолеть сто восемь препятствий. Странник и Мира каждый год будут встречать утром богиню – кого люди продолжат молить об избавлении от этого мира и от них самих – и с другими ставшими частью сказки обходить все сто восемь зданий, сто восемь многоэтажек-королевств, а затем будут собирать людей на трапезе, открывая так новый год пустоты, горестей и надежды.