Травница из Глухолесья

— …ночь была тёмная-претёмная. Небо почернело, будто его тушью вымазали, и ни одной звёздочки на нём не было видно. Только ветер выл в щелях, да ставнями хлопал. А потом грянуло… — в этот момент старая знахарка резко хлопнула в ладоши, от чего стоящая перед ней девушка вздрогнула и выронила корзинку.

— Экая ты неловкая, Лийка, — недовольно заметила Агнесса (так звали старушку). А Лийка (полное имя девушки было Корелия, но бабка предпочитала его сокращать) была местной травницей, и вот сейчас она в который уже раз слушала историю о том, как бабушка нашла её в корнях старого дуба, имя ей потому такое и дала, и думала, что зря зашла во время обеденного перерыва, теперь придётся дослушать до конца. — Молния ударила в старый дуб на опушке, ба-бах! так, что стены задрожали, — продолжала тем временем старушка, не замечая недовольной гримасы названной внучки. — Свет тогда полился такой ослепительный, бело-синий, что на миг стало видно, как в самый ясный день. И в ту же секунду раздался треск, будто мир пополам разломился. Дуб, наш старый, могучий дуб, стоявший там, наверное, с самого начала света, рухнул.

Корелия хмыкнула. Время от времени свет менял свой оттенок, иногда же ночь была хоть глаз коли, но дуб в рассказе бабушки всегда падал; он и правда упал и до сих пор лежал там, на опушке, но вот когда — того ей никто сказать не мог, не помнили этого люди почему-то. Поэтому приходилось верить старушке.

— А после того наступила тишина, такая, что даже сверчков не было слышно, ты меня чего не слушаешь совсем? — кажется, Агнесса заметила, что внучка снова витает в облаках. Пришлось уверять, что всё она слышала, благо историю эту знала она наизусть. — Так вот, — продолжила бабка. — Ветер и тот стих, будто чего испугался, а я сидела как раз напротив окошка и всё это и видала, и заскребли у меня на сердце кошки, не смогла усидеть на месте, как тут усидишь-то, когда такое творится. Накинула платок потеплее, взяла посох и пошла к дубу, — вещала старушка.

Это Корелия тоже уже слышала не раз, и то, как героическая бабулька не побоялась молний, и то, как она шла, сопротивляясь ветру.

— Иду я, значит, по улице, ноги в грязи вязнут, дождь в лицо хлещет, с пути норовит сбить… — глаза женщины потемнели, и она погрузилась в воспоминания.

Шла она тогда, считай, на ощупь, по памяти, и чудился ей голос из тёмного леса, будто кто зовёт её к себе, вот и шла, спешила на этот зов знахарка, так как работа у неё такая — людям помогать.

Вышла на опушку, а там, там дуб их лежит, вывороченный прямо с корнем, и в той самой яме, среди корней и глины, вырос куст папоротника, что светился нежным голубоватым светом. Пылал весь изнутри этим огнём. Каждая веточка, каждый листок сиял, будто вырезан из одного большого камня светляка. И в сердцевине этого зелёного пламени, свернувшись калачиком, лежала она. Та, что впоследствии стала её внучкой.

Совсем ещё девчоночка, лет десяти, ну, может, двенадцати, не больше, это точно. Волосы у неё были тёмные-тёмные, мокрые от воды, льющейся с неба, прилипшие к щекам. Платьице на ней было надето простенькое, серое (у нищих и то получше будет), но целое, хоть и мокрое, хоть выжимай. И спала так крепко, что даже грохот и ливень её не разбудили.

— И стою я, смотрю на тебя, даже дышать как забыла, — Агнесса тепло улыбнулась. — Руки трясутся. Молния, дуб, папоротник, что за одну ночь вырос до небес… и дитя в его корнях. Сказка, да и только. Страшная и прекрасная одним часом, и не верится мне в это всё, уже даже подумала, что сплю я.

Этот момент тоже был разным, но комментировать Лия не стала, зачем перебивать такие важные для бабушки воспоминания.

— Подошла я поближе, наклонилась. Тихонько тронула за плечико тебя, ты вздрогнула и глазки-то и открыла.

А глаза у девушки были красивые, серые, со свинцовым отливом, будто грозовая туча сама в них поселилась.

— Дитятко, — прошептала я. — Как тебя звать? Откуда ты? Но молчала бы, ни слова не сказала, лишь головкой покачала и давай на меня дальше смотреть, глазищами-то своими.

В этот момент бабушка даже всплакнула, утерла слёзы и погрозила девушке кулачком.

— А сейчас? Рот не закрывается, и в кого такая только болтушка выросла! — Лия усмехнулась, и правда, кто же это в их семье болтает без умолку, в кого бы она болтушкой-то могла стать, если жили они вдвоём, наверное, в мракса Жулика, очень похожего на кота (кто такой этот кот, Лия не знала, но точно знала, что Жулик похож на него, животного, которое здесь держали в домах).

А бабушка тем временем рассказывала, как она распахнула свой плащ, взяла её на руки, лёгкую будто пушинку, посетовала, что нынче так бы не смогла, а всё от того, что Корелия слишком много ест, и прижала к себе, чтобы согреть. И как светился над ними тот куст папоротника.

«Ничего, ничего», — бормотала старушка, сама не зная, ей или себе. И понесла девчушку домой, где и выхаживала несколько месяцев, учила её заново говорить и ходить; ничего та о себе не помнила, а потому так и осталась жить со знахаркой. А вот о том выяснилось, что умеет этот странный ребёнок говорить с травами да разные приправы из них делать, что людям в их бедах помогали, лишь себе не могла помочь — память вернуть, чтобы вспомнить, чьего она роду-племени.

Корелия хотела было снова возразить бабушке, напомнить, что никто того папоротника не видел, кроме старушки, но та уже переключилась на деревенские сплетни, а вот их послушать было полезно, кто знает, вдруг услышит о чём, что может принести ей пару медных монет.

Агнесса тем временем, откашлявшись, ткнула пальцем в пучок сушёной мяты, лежавший на столе, и приказала внучке:

— Ну-ка, подмогни старухе, да смотри мне, режь мельче, это для старого Грошки, у него опять в животе буря, а он всё квас пьёт, дурак старый. И не слушай, как я там с тобой нянчилась, дело-то прошлое. Ты лучше скажи, — голос её понизился до конспиративного шёпота, и она пододвинулась поближе, — ты к мельнику-то за корой вчера ходила? Видала чего интересного? Говорят, он с духами якшается всякими, — старуха страсть как любила всяческие россказни про духов и разную нечисть, которой тут водилось в изобилии.

Корелия вздохнула, взяла нож и принялась аккуратно шинковать мяту. Пахучие зелёные иголки посыпались на грубую холстину.

— Ходила, кору взять надо же было, она очень хорошо помогает непорожним бабам дитя сохранить. Мельник…, а что мельник, не в духе он был, говорит, вода в реке мутная после дождей, жернова скрипят от песка, если бы он с кем и водился, баба, то они бы ему помогли, я думаю.

— Ага! — торжествующе хлопнула себя по коленке Агнесса. — Я так и знала! Не к добру это, осерчали на него духи, вот и пошёл песок. У них там, у мельника-то, неладное творится. Ты будто сама не замечала, дочка его, Анка, какая стала? Ходит, глаза опустив, будто тень. А ведь жених у неё был, тот красивый купеческий сын из-за перевала, помнишь, всё приезжал, подарки возил.

— Так он же, вроде, перестал приезжать, — осторожно вставила Корелия, пересыпая порезанную мяту в глиняную баночку.

— Перестал, ага! — фыркнула старуха. — А знаешь, почему? Я Марте, что ли, не верю? Она мне всё, как на духу, сказывает, я ж ей зубы-то лечу, так вот, сказывала Марта, что парень тот в последний раз заезжал когда, сидел в «Вепре», хмурый такой. А Анка к нему вышла, и он ей прямо при всех и говорит: «Не могу я на тебе жениться, сердце моё занято другой». И укатил. Вот так-то.

Корелия на мгновение отвлеклась от трав, представив себе бледное, всегда такое спокойное лицо Анки. Да, жёстко с ней жених обошётся, конечно.

— И кто же другая-то? — поинтересовалась она, хотя обычно чужие драмы её мало занимали. Пусть это была и драма её подруги.

— А вот это никому не ведомо! — с наслаждением протянула Агнесса, обжигая губы о кружку с чаем. — Тайна сия велика. Может, в городе невесту нашёл, а может, и не девушка вовсе его сердце заняла, а, скажем, карты долговые. Отец-то у него купец строгий, мог и брак по расчёту сосватать. Анка-то теперь с души воротит от женихов. Говорят, даже сватью, что на прошлой неделе приходила, со двора прогнала прямо помелом. Вон оно как.

— Жаль её, — тихо сказала Корелия, насыпая в другую баночку сушёную ромашку, которую тоже уже успела покрошить.

— Жаль, не жаль… Дело житейское. У всякого своя доля. Вот у тебя, к примеру, своя. Ты про Жишку Степанида слышала? — Агнесса снова переключилась на новую сплетню.

— Нет, а что? — Корелия уже привыкла к таким резким поворотам и приготовилась слушать новый рассказ.

— А то, что её козёл, тот самый, рогатый, Бесёнком звать-то которого, вчера к капусте старосты пробрался и пол-огорода потоптал! — старуха фыркнула, кашлянула и снова фыркнула. — Представляешь? Степан-то его ищет, а козёл у старосты капусту жуёт! Ха! Прибежал староста, красный как рак, орёт: «Степанид! Забирай свое чудовище, а то щи ему сварю из него же!». А Степанид ему в ответ: «А вы, Иван Кузьмич, забор почините, тогда и чужие козы к вам не проникнут!». Вот так и переругивались на всю деревню, пока мельник их не разнял. Смеху было!

Корелия невольно улыбнулась, представив, как их толстый староста, красный от злости, кричит на Жишку, который был дровосеком и, пусть был уже и не молод, но внешне ещё хорошо сохранился.

Что тут скажешь, одним словом — деревня, вечные страсти, развлечений тут особо не было, хоть и была их деревня самой большой в их стороне, но оставалась захолустьем. Иногда ей казалось, что её тихая хижина на отшибе — это отдельный мир, а Вереск — это шумный, кипящий котёл, в который она лишь иногда заглядывает, но слушать бабушкины сплетни было забавно.

— Ладно, что-то заболталась я тут с тобой совсем, — вдруг спохватилась Агнесса, с трудом поднимаясь со скамьи. — А у меня отвар для овец Олеши не готов. Снова у него какая-то хворь на стадо напала. Третий ягнёнок за неделю захворал. Иди-ка ты, внучка, проверь свои закрома, нет ли чего укрепляющего, для скотины подходящего. Денег он не пожалеет, стадо-то всё богатство, вот и заработаем немного монеток на праздник!

Корелия кивнула, откладывая нож в сторону; бабушка права, сплетни — сплетнями, а работа — работой. И может, пока она будет искать нужную траву для овец, она сможет найти что-нибудь и для Анны. Что-нибудь, что немного смягчит горечь в сердце. Какой-нибудь солнечный зверобой или успокаивающий чабрец. Если она добавит его в пирог и отнесёт подруге — никто ничего и не узнает. А девушка сможет наконец отпустить боль из сердца.

Корелия кивнула, молча подошла к своим полкам — целой стене, сплошь уставленной склянками, берестяными туесками, пучками сушёных трав и холщовыми мешочками с завязками. Воздух здесь пах густо и терпко: горьковатая полынь, сладковатый донник, крепкая дубовая кора.

Она на мгновение закрыла глаза, словно прислушиваясь к тихому шепоту своих запасов. Пальцы тут же потянулись к нужному — к жёстким серо-зелёным стеблям полыни овечьей, что помогала от глистов и желудочных колик; к смолистым зёрнышкам укропа дикого (их стоит добавить для аппетита и от вздутия); к тёмным, почти чёрным листьям зверобоя продырявленного (это было общеукрепляющее средство, да и против воспалений хорошо помогало). Мысленно она уже смешивала их в нужной пропорции, добавляя щепотку коры дуба для закрепления и горсть сушёной черники (она нужна, чтобы отвар был не таким горьким, и ягнята не отказывались его пить).

— Три части полыни, две — укропа, одна — зверобоя, щепоть коры… и черники для сласти, — тихо проговорила она себе под нос, отмеряя ингредиенты на маленьких деревянных весах.

Агнесса, тем временем, с шумом поставила в затопленную печь чугунный котёл, куда уже успела плеснуть воды и бросить крупную горсть грубой овечьей соли.

— Жирку бы туда… бараньего, — пробурчала она, — чтоб пожирнее был, сильнее. — Она порылась в погребке и достала небольшой кусок заветренного сала, бросив его в воду. По избе поплыл тяжёлый, специфический запах; внучка вздохнула, опять бабушка перепутала отвар для овец с отваром от простуды, самой всё придётся переделать. Со вздохом она налила чистой воды и поставила котёл на место, пока Агнесса того не заметила. В последнее время старушка частенько путала рецепты, а сама Лия была травницей, но не знахаркой. Её травы могли помочь утешить сердце, снять боль, но не излечить; чтобы излечить, тут дар нужен и без заговоров бабули ей не справиться. Но та, видимо, чувствуя скорый конец, уже учила её и заговорам, и пусть давались они пока с трудом (дара у неё пока не было, говорят, он приходит сам со временем), но по мелочи девушка что-то уже умела.

Закончив с травами, аккуратно завернула сбор в кусок марли, завязала его в тугой узел — получился своего рода чайный пакетик — и опустила в закипающую воду в котле. Ароматный пар поплыл по избушке, пахло травами так, что даже нос немного защипало.

— Пускай теперича варится, — удовлетворённо хмыкнула Агнесса, — минут пятнадцать, чтоб всю горечь свою отдала. Потом остудим, и пускай Олеша поит свою отару, глядишь, и выходим всех, — с этим она отвернулась к печи и принялась напевно читать слова лечебного наговора.

Пока отвар настаивался, Корелия, пользуясь моментом, принялась за другое. Она достала из буфета глиняную миску, мешок с ржаной мукой грубого помола, яйца из корзинки и драгоценную банку морошкового варенья — густого, янтарного, с целыми ягодами (его она сама лично варила прошлым летом, собрав ягоду на соседнем болоте). Достав всё нужное, девушка принялась замешивать тесто, ловкими движениями руки соединяя ингредиенты. Мука золотисто-коричневым облаком взметнулась в воздух.

— И чего это ты удумала, у нас едва отвар закипел? — недовольно проворчала Агнесса, сгребая угли в печи для выпечки. — Пироги печь? Анке, небось, понесёшь? — получив в ответ утвердительный кивок, снова заворчала. — Делать тебе нечего, по девкам бегать, пока старуха за тебя тут одна работает. У самой забот полон рот, а она — на пироги с вареньем дорогое время тратит!

— Мы с Анкой с детства дружим, баба, — спокойно отозвалась Корелия, с силой вымешивая упругое тесто. — Негоже ей одной в такое время сидеть. Хоть пирогом порадую, с морошкой, она её очень любит.

— Дружим! — фыркнула старуха, с раздражением помешивая темнеющий в котле отвар. — Ей, поди, не до пирогов твоих сейчас. Да и правильно, что жених-то тот сбежал. Слыхала я, будто он не только карты любил, но и по кабакам чужим шастал, девок легкомысленных к рукам прижимал. Так ей и надо, чтоб непутёвых невзлюбляла! Лучше бы за нашего кузнеца, Власа, вышла. Парень — как дуб, здоровый, работящий, не чета той тощей городской щепке. А этот… пижон! Но нет, богатого захотела, — Агнесса с силой швырнула ложку с длинной деревянной ручкой в котёл, отчего тот жалобно звякнул.

Корелия вздохнула, раскатывая тесто в большой круг. Спорить было бесполезно. Она уже собиралась перенести пирог в печь, как в дверь раздался настойчивый стук. Он был негромким, словно в дверь осторожно постучали только костяшками пальцев; это стук и прервал затянувшийся спор на самой высокой ноте.

Обе женщины замолчали и переглянулись. В их избушке на отшибе нежданные гости после заката были редкостью, да и примета это недобрая. Агнесса нахмурилась, поправила платок и сердито ткнула пальцем в сторону двери.

— Ну, чего встала как вкопанная, рот разинув? — шикнула она на Лию, понизив голос. — Иди, открой, небось опять кто с животом припёрся или ребёнок захворал. По-доброму делу кто ж после заката по чужим избам шастает!