Требуется натурщик. Любовь не предлагать

Жаркое июньское солнце било в немытое панорамное окно мансарды на Кутузовском. Его озорные лучи безжалостно озаряли поле боя, и масштабы катастрофы ужасали. В душном воздухе лениво кружились пылинки, оседая на батарее пустых бумажных стаканчиков из-под кофе и на груде подрамников, которые Полина в порыве творческого бессилия сложила в углу в виде сомнительной инсталляции.

Вдоль стен без всякой надежды на лучшее замерли холсты с неоконченными работами. На одном из них грустный фиолетовый жираф пытался найти смысл жизни в треугольном лесу. На другом нечто, подозрительно похожее на яичницу-глазунью, должно было величественно символизировать «Рождение сверхновой в созвездии Лебедя». Третий холст занимала ярко-алая клякса. По задумке это был «Портрет внутреннего ребёнка в момент ярости», но все гости студии почему-то сочувственно спрашивали, не залила ли она случайно картину кетчупом.

Старый паркет, помнящий, кажется, ещё сталинские времена, был надёжно скрыт под слоями газет, забрызганных всеми цветами радуги, и россыпью засохших тюбиков, похожих на использованные гильзы.

На стеллаже среди хаотичных залежей угольных карандашей и банок с кистями, которые застыли в стаканах вечными окаменевшими букетами, гордо возвышалась гора книг по анатомии. Полина использовала их вместо подставки для тарелок. Огромный том «Миологии человека» сейчас служил фундаментом для засохшего круассана, оставшегося со вчерашнего ужина.

Полина сидела на антикварном табурете (у которого не хватало одной проножки, отчего конструкция угрожающе кренилась влево) и пыталась медитировать.

— Оммм… — выдохнула она, зажмурившись так сильно, что перед глазами поплыли цветные пятна. — Я чистый сосуд. Я проводник высшей красоты. Я выше бытовых проблем. Я не думаю о счетах за свет.

На Полине была её любимая розовая футболка с пёстрой надписью «Художника обидеть может каждый, а накормить — никто», растянутая настолько, что левое плечо постоянно норовило оголиться, и короткие шорты, которые после трёх лет работы превратились в пособие по теории цвета: пятна ультрамарина соседствовали на них с брызгами кадмия и капельками лимонного акрила. В этом наряде Полина — обладательница копны непослушных волос цвета испуганной пшеницы и глаз, в которых вечно отражалось апрельское небо над Арбатом, — сейчас больше походила на домового Кузю, который объелся радуги. Радуга просилась обратно.

В голове предательски зазвучал громовой голос профессора Григорьева. Вчера в Академии он устроил ей настоящую экзекуцию перед всем курсом.

— Лисицына! — орал он так, что сотрясались стёкла, а голуби в испуге улетали в другой район. Его короткий толстый палец так и норовил проткнуть её свежую работу. — Это что за винегрет в космосе? Где форма? Где кости? Где, я вас спрашиваю, анатомическое страдание?! Если максимум через две недели на моём столе не будет лежать академический мужской портрет — живое, дышащее мясо, Полина! — то грант уплывёт к Иващееву, а вы пойдёте рисовать ценники в супермаркет. Хватит с нас ваших треугольников!

— Мясо, — пробормотала Полина, открывая один глаз. — Где я ему возьму мясо в девять утра на Кутузовском? Единственное мясо поблизости — это стейки в ресторане внизу, но они вряд ли согласятся позировать бесплатно. Мне даже они сейчас не по карману, — она с тоской вздохнула. — Получит мои денежки Иващеев-Кащеев и не подавится. Нет уж! Кукиш ему, а не грант!

Она решительно откинула назад волосы и схватила угольный карандаш.

Нужно было просто начать. Сделать первый штрих. Представить идеальную мужскую натуру.

Перед мысленным взором возник мощный силуэт: широкие плечи, напряжённая линия шеи, бугры мышц на руках…

Полина затаила дыхание. Её рука, испачканная в графите, осторожно коснулась девственно-белого холста. Она вывела безупречную линию плеча, спустилась к лопатке, почувствовала ритм тела… и тут её воображаемый натурщик внезапно повернулся.

Рука Полины дрогнула. Сердце предательски ёкнуло, а внизу живота образовался холодный узел паники.

— Ой, мамочки, — пискнула она.

Карандаш совершил непроизвольный кульбит. Секунда, и над мощным атлетическим торсом, который она только что набросала, выросли треугольные ушки, пушистые щёки и длинные, вызывающие усы.

Полина застыла, глядя на результат. С холста на неё смотрел суровый качок с головой кота из мультика.

— Ну вот, опять! — она в отчаянии отбросила карандаш, который со стуком покатился по паркету, спрятавшись среди клубов пыли под шкафом. — Полина, соберись! Тебе двадцать два, ты художница, без пяти минут мастер, а ведёшь себя так, будто увидела голого пацана в школьной раздевалке! Это просто мышцы. Это просто… биологические объёмы. Всё естественно. Всё… природно.

Она встала и принялась мерить студию шагами, ловко перепрыгивая через груды набросков.

Ей нужен был импульс. Что-то, что вырвет её из этого кошачьего комфорта и наконец-то заставит встретиться с реальностью.

Полина споткнулась о закрытую банку акрила, немного попрыгала на одной ноге, чтобы унять вспышку боли, а потом остановилась посреди бушующего океана творческих мук и воздела руки к желтоватому потолку, с которого свисала люстра, а с люстры — одинокая серая паутинка. Паутинку качало ветерком из распахнутого окна.

— Господи! — взмолилась Полина, обращаясь к паутинке. — Дай же мне знак, что делать!

То ли она заорала так громко, что наверху услышали.

То ли просто Вселенная не выдержала и откликнулась.

В ту самую секунду, когда Полина озвучила свою отчаянную мольбу, тишину мансарды разорвал звук такой мощности, будто прямо за стеной кто-то решил открыть портал в преисподнюю с помощью промышленного бура.

ВЖЖЖЖЖ-ДРРРР-ТАТАТАТА!

Стены вздрогнули. Стаканчики из-под кофе на столе заплясали, а с потолка на свежего кото-человека посыпалась мелкая пудра исторической штукатурки.

— Мой Аполлон! — взвизгнула Полина, бросаясь спасать холст, пока он не превратился в «Аполлона в снегу».

Но человек за стенкой только входил во вкус. Похоже, утренний сеанс деструктивного искусства официально был объявлен открытым.

Полина застыла с поднятыми руками, чувствуя, как мелкая известковая пыль оседает на её волосах, превращая «испуганную пшеницу» в «седого ветерана художественных войн».

ВЖЖЖЖ-ТАТАТАТА! — взревело за стеной с новой силой.

Казалось, сосед решил не просто повесить полочку, а прорубить прямое окно в Кремль.

— Ах так?! — Полина вытерла нос, оставив на нём жирный след графита. — Значит, это твой ответ, Вселенная? Что ж! Вызов принят!

Она заметалась по студии в поисках оружия возмездия.

Швабра?

Слишком мягко.

Тубус?

Слишком интеллигентно.

Взгляд упал на пылящуюся под стеллажом ярко-розовую гантель весом в два килограмма, которую она купила в приступе решимости начать новую спортивную жизнь с понедельника. Понедельник наступил три месяца назад, гантель использовалась как гнёт для распрямления листов. Полина лишь радовалась, что ей не взбрело в голову лезть в кредитку и тратиться на велотренажёр. Пришлось бы превратить его в вешалку для одежды, чтобы приносил хоть какую-то пользу. Гантель была практичнее.

Схватив холодный металл, Полина решительно подскочила к чугунной батарее.

ДЗЫНЬ! ДЗЫНЬ! ДЗЫЫЫЫНЬ! — разнеслось по системе отопления всего подъезда.

Дрель мгновенно захлебнулась и смолкла. В наступившей звенящей тишине было слышно только, как тяжело дышит Полина и как где-то внизу испуганно гавкнул соседский шпиц.

— Вот тебе! — прошипела она в стену. — Знай наших, разрушитель! Здесь живёт искусство! Здесь живёт...

Она не успела договорить. Из-за стены донеслось три коротких, издевательских «вжика». Будто сосед смеялся ей в лицо на языке электроинструментов. А потом дрель запела снова. Ещё мощнее и увереннее. С каким-то победным рокотом.

Это было оскорбительно. Полина почувствовала, как внутри неё просыпается не просто художница, а настоящая фурия с Кутузовского проспекта.

— Ну всё, мастер-ломастер, — Полина швырнула гантель на пол. — Ты сам напросился на очную ставку.

Она подлетела к зеркалу, которое стояло на полу, прислонённое к стене. На лице пятна от угля, розовая футболка перекошена, в волосах штукатурка.

— Прекрасно, — оценила она свой вид. — Идеальный образ для того, чтобы устроить скандал столетия.

Она натянула на ноги свои верные безразмерные шлёпанцы, которые при каждом шаге издавали звук, похожий на хлопки ласт, и, не потрудившись даже стереть с носа уголь, выскочила за дверь.

Полина вылетела в общий коридор. Шлёпанцы-ласты азартными хлопками по кафелю задавали ритм её праведному маршу.

Коридор сталинки встретил её непривычным амбре. Вместо тонкого аромата дорогого парфюма соседки-филолога с четвёртого этажа или запаха жареной картошки соседей с третьего, здесь царил дух тотального разрушения: пахло цементом, горелой проводкой и мужским упрямством.

Дверь квартиры №42 была распахнута настежь. Из её недр вырывались клубы белёсой пыли, напоминавшие дымовую завесу.

— Эй! Есть тут кто живой? — выкрикнула Полина, смело шагая в туман. — Выключите свою машину смерти! Вы нарушаете закон о тишине, закон о творчестве и закон о моём психическом здоровье!

Она сделала ещё два шага и замерла. Из гипсового марева, словно призрак оперы (или скорее призрак каменоломни), медленно выплыл мужской силуэт.

Сначала она увидела ботинки, тяжёлые, профессиональные, покрытые слоем белой пудры. Затем — длинные ноги в поношенных, но подозрительно хорошо сидящих спортивных штанах. А потом пыль немного осела, и Полина невольно сглотнула.

Перед ней стоял ОН.

Незнакомец только что выключил свой перфоратор, который он держал так непринуждённо, словно это был не тяжеленный инструмент, а обычный фен. На его шее болтались огромные защитные наушники. Он медленно стянул с лица маску-респиратор и строительные очки, оставив на припорошённом известью лице чёткие, чистые следы вокруг глаз.

Он был… возмутительно хорошо сложен. Ровный слой строительной пыли на его торсе подчёркивал рельеф мышц так, словно кто-то специально прошёлся по нему тенями, чтобы выделить идеальную анатомию. Пот прочертил на его груди тёмные дорожки, открывая вид на крепкую, загорелую кожу. Его короткие, густые, светлые волосы, сейчас ставшие от пыли почти пепельными, были беспорядочно взлохмачены.

— Чего кричим, соседка? — спросил он, нетерпеливо кивнув. Голос у него оказался низким, с легкой хрипотцой, от которой у Полины в животе завязался тот самый коварный узел, про который она читала в книжках, но только теперь поняла, что именно он из себя представляет. Её сковало состояние какого-то странного эстетического шока. — Пожар? Наводнение? Или у вас просто кисточки закончились?

Он окинул её взглядом с головы до ног. Полина вдруг остро почувствовала, что на ней розовая футболка с надписью про голодного художника, на носу — уголь, а из волос торчит запасной карандаш, который она машинально заложила за ухо.

— Я… я… — Полина попыталась вернуть себе боевой настрой, но взгляд предательски сполз на его плечо, где как раз замерла капля пота. — Вы сверлите! Прямо в мой мозг! У меня там… Аполлон! А вы из него кота сделали!

Незнакомец слегка наклонил голову набок, и в его голубых глазах — пронзительно чистых на фоне запылённого лица — промелькнула искорка сарказма.

— Кот-Аполлон? — он медленно поставил перфоратор на пол и выпрямился, оказавшись на целую голову выше Полины. — Звучит как новое направление в искусстве. Но у меня, видите ли, график. Нужно закончить демонтаж к вечеру. Так что…

Он сделал шаг вперёд, вторгаясь в её личное пространство. От него пахло жарой, силой и — Полина готова была поклясться — каким-то очень дорогим дезодорантом, который никак не вязался с образом простого работяги.

— Так что, Лисицына, иди дорисовывай своих хвостатых богов. А я продолжу штробить.

Он снова натянул очки, явно давая понять, что аудиенция закончена.

Полина поперхнулась воздухом, в котором всё ещё витала строительная взвесь.

— Погодите. Откуда… откуда вы знаете, кто я? — Она сделала шаг назад, чуть не потеряв шлёпанец. — Мы не знакомились. Я вас вообще первый раз вижу! Вы что, следили за мной?

Наглец усмехнулся, и эта улыбка была настолько самоуверенной, что Полине захотелось стукнуть его.

— На подоконнике первого этажа почтальон бросает конверты с квитанциями, потому что у вас кто-то снял со стены почтовые ящики, да так и не повесил. По ним нетрудно посмотреть фамилии всех жильцов. А я привык знать, кто живёт за стеной, когда собираюсь её сносить, — спокойно ответил он. — Полина Игоревна Лисицына, квартира сорок три. Долг за капитальный ремонт — три тысячи двести рублей. И, судя по запаху скипидара, которым тянет от твоего порога, ты либо очень плохой химик, либо очень нервная художница.

Полина вспыхнула. Её долги были её личным, интимным делом, а тут какой-то нахал выставляет их на всеобщее обозрение!

— Это не долг, а временная задержка инвестиций в мой талант! — выпалила она, гордо вскинув подбородок. — И я не нервная! Я просто в творческом поиске! И мой поиск требует тишины!

— Тишина в Москве стоит дорого, — отрезал незнакомец, поправляя защитные очки. — А мой час работы — ещё дороже. Так что извини, Поля, но твоё искусство подождёт.

Он демонстративно нажал на кнопку. Перфоратор издал пробный, предупреждающий «рык».

— Поля?! — возмутилась она, округлив глаза, но звук дрели уже поглотил её протест.

Нахал развернулся к ней спиной, демонстрируя идеальный рельеф мышц, который словно издевался над её неумением рисовать анатомию. Но прежде чем он успел снова вгрызться сверлом в бетон, Полина перекричала шум:

— Эй! А ты вообще кто такой?!

Он остановился и лишь слегка повернул голову.

— Макс, — бросил он через плечо. — А теперь брысь, Поля. Пыль портит не только картины, но и цвет лица.

Он демонстративно натянул на уши огромные защитные наушники и маску на лицо, отрезая себя от мира, и нажал на курок своего «оружия». В тот же миг плотное облако цементной взвеси вылетело из-под сверла, как из пушки, Полине прямо в лицо.

— Кхе-кхе! — Полина замахала руками, отступая к выходу. — Хам! Наглец! Маляр!

Последнее слово она выплюнула с особым негодованием.

Полина выбежала в коридор. Влетев в свою мансарду, она прислонилась спиной к двери, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в районе горла, и дело было вовсе не в быстрой ходьбе. Перед глазами, как на заевшей киноплёнке, крутились кадры: пепельные волосы, капли пота на загорелой ключице и этот взгляд: пронзительно-голубой, знающий о её долгах и нервном характере.

— Ненавидеть. Я должна его просто люто возненавидеть, — прошептала она, сползая по двери вниз.

В мансарде было тихо… ровно три секунды. А потом за стеной снова заухало, задрожало и запело на высокой ноте. Штукатурка с потолка ласково приземлилась ей на макушку.

Полина посмотрела на мольберт, где всё ещё красовался её кото-атлет. Потом на свои пальцы, испачканные в пыли и краске. А затем её взгляд упал на клочок чистой бумаги, сиротливо лежащий на полу.

Рука сама потянулась к огрызку карандаша за ухом.

— К чёрту треугольники, — прошипела она, яростно черкая по бумаге. — К чёрту винегрет в космосе.

Под её пальцами начали проступать линии — жёсткие, уверенные, повторяющие тот самый изгиб плеча, который она только что видела в строительном тумане. Но рисовала она вовсе не «мясо» для Григорьева, а собственное возмездие.

— Ну что ж, Макс Перфораторович. Раз ты не даёшь мне заниматься искусством, искусство займётся тобой. Хочешь ты этого или нет.

Она прищурилась, глядя на набросок, где уже угадывался дерзкий разворот плеч соседа.

— Остался только один маленький нюанс, — Полина закусила губу, глядя в стену, за которой гремел её новый враг.

В соседней квартире Макс продолжал настойчиво трудиться, не подозревая, что его судьба уже находится под угрозой.