Тренер (авторская версия)

Почему футбол в России – ногомяч?

Почему не стал вторым Мацуевым?

Почему вообще всё?!

Нет лучше вопросов, если сидишь в «обезьяннике» где-то на северо-западе Мск. Обстановка, мать её, располагает.

Казенно-зеленые стенки. То ли лавка, то ли нары, решетка эта вон. Край доски, гладко-полированной такими же, как он, в ноги врезается, больно. Вроде бы вертеться надо, стараясь удобнее сесть… Да к черту. Не в том дело.

Доигрался. Вчистую доигрался, везде. Точно, так и есть. Глупо как все получилось … Встал на трассе, сидел маленьким обиженным мальчиком, закрылся от всех. Гайцы в стекла колотят, а он сидит и переваривает слова Петровича:

- Прощального матча не будет. Для кого играть собрался, Юра? Для уборщиков, что ли? Никто не придет. Понимаешь?

Он тогда кивнул… да-да, все понимает, конечно. Целый президент «Спартака» же говорит.

- Дисквалификация всего на год, не страшно. Отдохнешь, вернешься… Ну?

Ну, ну… Кивнул, ушел, сел в машину и уехал.

Смотрел и смотрел на стадион, как на родной дом, пока «Открытие» в зеркалах не пропал. И внутри все что-то копилось, сжималось… рвануло там, на трассе. Потому и встал. Ни вперед, ни назад. Ему гудят, «фа-фа!» там, материли… наверное. А он сидит. Вот красную и выписали, без предупредительного «горчичника».

Сюда когда привезли, понял: узнали. За спиной шу-шу-шу, Столешников, Столешников, я бы на его месте… Чего ты бы на моем месте?! Ты бы на него попал сперва, потом говорил. Ладно, хоть оставили в покое, одного. Вот и подумать можно.

Почему вообще? Да все просто.

Мамы не стало.

Его мамы, раз, и не стало. А ему восемь. Вокруг лето, первые каникулы школьные, и её нет. И всем все равно, в то же самое лето сама страна перестала быть. В школу пошел ещё в Союзе, даже октябренком стал, книжки какие-то в актовом зале вручали вместе со звёздочкой. Ему тогда Пушкина дали, тоненькую, мама улыбалась. Открыла…

Буря мглою небо кроет

Вихри снежные крутя

То как зверь она завоет

То заплачет, как дитя

Столешников тогда даже не плакал. Соседи, родственники, зеркала занавешивают, какие-то бабульки вокруг него вьются-вьются… Ты поплачь, поплачь, сынок, не держи внутри. Удрал от них. Сел во дворе, на бордюр, вздохнул. А мамы – нет.

Тогда-то и увидел отца в первый раз. Познакомился…

- Меня Валерий зовут. А ты, значит… Юра?

Да, Юра. Юра Столешников. Солнце ещё прямо в глаза било, он щурился, лица почти не видел. Про школу он тогда спросил, мол, с тройками, без? И чем интересовался. Спорт?

- Фортепьяно.

Мама хотела, ей нравилось, какой спорт? Там же травмы, а ему пальцы беречь надо. А отец вдруг, раз, и футболист. А за кого Юра болел? Да ни за кого, он футбол даже в прошлом году не смотрел, так, чуть-чуть. И тут вопрос: за кого болеешь…

- За «Спартак». Мы с тобой – за «Спартак», понял?

«Спартак»? Значит, «Спартак».

Так вот и стал играть в футбол, вместо фортепьяно, вот вам и почему.

А вторым Мацуевым он бы и не стал. Не тот характер. Потому и капитан… был капитаном. Сборной.

И вот из-за него-то, бывшего капитана, в стране у нас не футбол. А ногомяч.

…Краснодар ревел, свистел, молился, матерился, кричал полусотней тысяч голосов. Стадион? Нет, не стадион. Что-то живое, что-то даже страшное. Сто тысяч глаз, и все только на яркий газон, на летающий мяч, на каждого из сборной, на капитанскую повязку, такую невесомую и такую тяжелую.

Восемьдесят шестая минута. Полтора часа на ногах, на адреналине, не чуя боли в мышцах, наплевав на всё. Майка давно мокрая, никакие новые технологии ее волокна неспасают. Пот везде, даже бутсы грязные, пыль на них постоянно размывается. Пот не капает, бежит, хоть руки мой.

Румыны выиграли один мяч. Счёт на табло режет по сердцу хуже стали. Трибуны ревут, кажется, вот-вот дотянутся сюда руками, злые, слившиеся в одно распаренное красное лицо. Наплевать! Они – сборная, они играют!

Капитан, капитан, улыбнитесь…

А ведь почти получилось тогда. Почти…

Мяч сам прыгнул под ноги, подарив себя. С центра, рывком, вперёд. Жёлто-красное пятно впереди, медленное, ему его обыграть как два пальца…

Хоп-хоп, как пацана, и дальше. Жёлто-красное набегает слева, а мы тебя вот так, оп, крутанулся? Ноги не запутались?! Это дриблинг, сынок!

Капитан, капитан…

Трибуны орут. Сердце не слышно, сердце в норме, пот сам улетает от скорости, оставляя за спиной блестящие рвущиеся капли.

Ворота не белеют. Чёткие, как в стоп-кадре, прямо перед ним. Немного осталось. Вперед, Юра! Трибуны замолкают. Жёлто-красный, как цыпленок, румын сбивает грубо, так обычно дрова колют.

Ведь улыбка, это флаг корабля…

Больно? Терпи, Юра, встань, отряхнись. Судья? Судья?!

Фу… выдыхай, стадион. Пенальти, пенальти!!!

И…

- Что это было?! Что это, черт возьми, было, Юра?!

Мяч всё летел-летел, легкий такой мяч, даже почти не подкрученный. Да-да… да и что там за вратарь? Не Канн, не Джи-Джи, не Шмейхель, увиденный по телику в первое лето футбола и выигравший Евро в девяносто втором. Какой-то, мать его, просто румын!!

- Удар Антонина Паненки сейчас, в такой сложной ситуации для нашей команды… Зачем?!

Белые перчатки коснулись мяча нежно и трепетно, как девушку в первый раз за талию. Коснулись, задержались, дрогнули, понимая, что мяч его, вратаря Румынии. И…

- Для чего, Юра – спрашивает весь стадион и вся Россия!

Пальцы сжались на боках мяча, уверенно, жестко, как лапают бедра давней и надоевшей женщины. Бутсы румына мягко спружинили по траве. На миг, совсем крохотный и такой бесконечный, их глаза встретились. Карие в карие, горящие радостью и ещё не понявшие свалившейся беды.

Капитан, капитан, подтянитесь…

Зря он тогда ударил желто-красного защитника. Зря двинул выскочившему болеле. Ну, да, завелся с пол-оборота от камеры телефона и его «почему, почему, Юра?!». Зря…

Зря. Вот теперь, когда и из-за него тоже, футбол у нас ногомяч.

- Вон он, там сидит.

Шаги. Кто там? А… в сталинские времена ему только звездой фильмов о стахановцах быть. Простое, открытое и честное лицо. Режиссеры СССР с руками-ногами к себе забрали бы.

- Здравствуй, пап.