Тренировочный День 13

Глава 1

— Пусть они думают, что девочка – монстр. – говорит Илзе и аккуратно стряхивает пепел в хрустальную пепельницу, поставленную на стол. Они сидят на кухне вдвоем – она и этот молодой тренер по волейболу. Илзе объясняет ему что и у него, и у нее есть перспектива, что Лиля Бергштейн на самом деле только растрачивает свой талант … где там? В первой лиге? В какой-то областной команде?

Что значит областная команда, когда впереди – мировая слава! С ее задатками ей место в первой сотне ракеток мира! А кукольная внешность и искренняя улыбка только подстегнут к ней интерес… это в Союзе не так важно, но за границей она сразу же станет суперзвездой! Ну и конечно же воспользоваться тем, что ее неправильно поняли, нельзя разрушать этот миф, пусть он пройдет с ней, пусть соперницы видят в ней чудовище, а не добрую и невинную девочку из далекого сибирского города

— … поймите, такую искреннюю и наивную девочку съедят. – говорит она: - конкуренция в мире большого тенниса нешуточная, это вам не командные виды спорта, тут как в фигурном катании, интриги и подковерная возня. И потом нам на руку имидж хладнокровной садистки и чудовища, мы это используем.

В ответ на ее тираду тренер поводит своими широкими плечами и качает головой. Она не убедила его? Гонорары, заграничные поездки, слава, квартира в Москве… она надавила на все кнопки…

— Илзе Карловна, - говорит он, наклоняясь вперед и разгоняя ладонью клубы табачного дыма: - когда я в первый раз Лилю встретил – я ее тоже не совсем понимал. Наверное, до конца и сейчас не понимаю. Но совершенно точно могу сказать, что она вовсе не «наивная и добрая девочка». У нее в жизни было… всякое. И она приняла решение что в любой ситуации нужно радоваться и не воспринимать происходящее серьезно. Наверное, если бы не возраст, если бы не ее брызжущая во все стороны энергия, то ее можно было бы сравнить с умудренным жизнью старцем – она понимает, что на самом деле ничего не имеет значения. Победа или проигрыш, квартира в Москве или Колокамске, деньги и слава… видите ли, она намного глубже. Многие считают ее легкомысленной, но она сознательно выбрала относиться к жизни легко, не более того. За все время что я ее знаю, я видел ее серьезной только один раз. Вернее будет так – только одного человека она восприняла серьезно.

— Дай-ка угадаю, - сухо говорит Илзе: - это были вы?

— Нет, не я. Ее нынешняя подруга Арина Железнова. В товарищеском матче против «Крыльев Советов» Железнова вывела ее из строя, ударив мячом в лицо. Серьезно так ударив, кровь из носу, сотрясение… я отправил Лилю на скамейку запасных. Но едва восстановившись она запросилась обратно – и тогда я в первый раз увидел ее серьезной. И Арина тоже. – он улыбается: - сейчас, конечно, смешно вспоминать, но тогда я не на шутку забеспокоился что она Арину убьет мячом, три раза точно ей в голову со всей своей дури… уж чего-чего а дури в Лиле хватает. С того самого момента Арина от нее отстать и не может. Единственный человек, которого Лиля восприняла серьезно… - он вздыхает и потирает лицо ладонью: - понимаете она не добрая. И не жестокая. У нее своя система моральных координат.

— Поэтому вы с ней спите? – обостряет Илзе.

­— В том числе и поэтому тоже. – не стал упираться Виктор: - но вообще она меня завораживает. В нашей команде много фактурных персонажей, чего только Юля Синицына и Валя Федосеева стоят, но Лиля даже тут особняком стоит.

— Это опасный прецедент. – предупреждает его Илзе, слегка огорченная что собеседник не дрогнул и не стал отрицать очевидного, тогда бы у нее был лишний крючок. Чтобы воздействовать на девочку через тренера. Узнай федерация про сексуальные отношения между тренером и подопечной – скандал выйдет, его наверняка уволят. А если девочка в теннис уйдет, а его консультантом сделать – так ничего страшного, все довольны, все пляшут и поют как в индийских фильмах.

— Я понимаю. – наклоняет голову тренер этой волейболистки: - понимаю и принимаю все риски. Опять-таки и это тоже ее выбор. Как и решение, где и во что играть. В волейболе ее держит не желание сделать карьеру и выбиться в люди, а привязанность к своим друзьям из команды, они для нее как семья. Видите? Другая система координат. Илзе Карловна, я вам заранее говорю, чтобы вы поняли и не испытывали иллюзий, не строили планы исходя из неверных данных, понимаете?

— И как же вы видите мои действия? И ее поведение? – она гасит окурок в пепельнице и складывает руки на груди: - мне нужна эта девочка, у нее потенциал! И не только мне, всей стране!

— Прямо всей стране…

— Престиж страны на международной арене в том числе зависит и от побед наших спортсменов на соревнованиях. И чем популярней виды спорта, тем лучше. У мужчин это футбол и бокс, а у женщин – фигурное катание и теннис.

— Что касается ваших действий, то вы тут сами как-нибудь… - пожимает он плечами: - а Лиля будет делать то, что захочет.

— Или все-таки то, что вы ей скажете? – прищуривается Илзе.

— То, что она захочет. – отвечает тренер: - пусть вас ее позиция «скромной послушной девочки» не обманывает. Если она захочет, то горы свернет. Не захочет – хоть кол на голове чеши. Моя задача в команде при работе с ней – дать ей то, чего она хочет. Позволить играть так как она это видит и не мешать.

— Хм. – Илзе откидывается назад и барабанит кончиками пальцев по столу. Смотрит на Виктора. Думает о том, что несмотря на молодость этот тренер понял, как именно обращаться с некоторыми дарованиями. Большинство предпочитают ломать через колено, заставляя делать так как скажут и только единицы могут себе позволить дать таланту развиваться естественным путем. Действительно, если девочка не психопатка, тогда она – аутистка. Не понимает и не принимает социальные нормы, ведет себя согласно собственному, придуманному кодексу правил. С другой стороны, судя по его рассказам она способна быть жесткой, даже жестокой… и на самом деле неплохо ориентируется в социуме. Значит защитный механизм. Защита от чего?

— Так что я не думаю, что нам нужно будет следовать имиджу «чудовища». – продолжает Виктор: - люди сами выводы сделают. Если кто-то ее на корте сможет достать… тогда они увидят ее серьезной. Я ее люблю, но, когда я ее такой вижу – даже мне неуютно становится. – он улыбается: - а ведь я всякого повидал.

— Хорошо. – говорит Илзе: - я просто пыталась предупредить. И хотела как лучше. Мое предложение остается в силе, Виктор Борисович, вы можете позвонить мне в любое время. Вы или она. – она достает белый картонный прямоугольник визитной карточки и кладет ее на стол. Виктор с любопытством разглядывает ее.

— Что же… - продолжает она, вставая из-за стола: - не буду вам мешать, у вас завтра ответственный матч.

****

Грунтовый корт номер три в спортивном комплексе «Лужники» пах сырой глиной и осенью. Небо затянуто тучами, но дождя пока нет — синоптики обещали сухую погоду до вечера. Ветер слабый, южный, едва шевелит флаги над трибунами. Температура — плюс четырнадцать. Для грунта — идеально.

Корт окружён невысокой зелёной оградой. За ней — трибуны на триста мест. Заполнены наполовину. Может, чуть больше. Человек двести. Журналисты в первых рядах — с блокнотами, камерами, магнитофонами. Тренеры, судьи, функционеры федерации — в центре. Любопытные зрители — сзади и по бокам. Кто-то пришёл специально (пошли слухи про вчерашний матч между Бергштейн и Ковалёвой). Кто-то случайно (просто гуляли в «Лужниках», увидели табличку «Четвертьфинал. Вход свободный»).

На судейской вышке — мужчина средних лет, в тёмном костюме, с папкой для записей. Лицо строгое, усатое. Главный судья турнира. Рядом с вышкой — двое линейных судей, по одному на каждой стороне корта. Молодые, в белых рубашках.

У задней линии, справа от корта — столик с водой, полотенцами, запасными ракетками. Рядом — скамейка. На ней сидит Виктор Борисович — широкие плечи, короткая стрижка, спортивная куртка. Лицо спокойное, но глаза внимательные. Смотрит на корт.

В трибунах, третий ряд — Арина, подруга и соперница Лили. Тёмные волосы собраны в хвост. Смотрит на Лилю, не отрывая взгляда. Рядом с ней — Илзе Янсоне. Седые волосы, строгий костюм. В руке — сигарета. Лицо невозмутимое. Смотрит на корт, как энтомолог на редкое насекомое.

За ними — группа журналистов. Шушукаются, кивают, переглядываются, разве что пальцами на Лилю не показывают.

— Это та, что вчера Ковалёву разгромила?

— Она самая. Какая-то волейболистка из Колокамска, представляете! Вот сенсация будет если и сегодня…

— Да не придумывайте вы! Кляйн её за десять минут съест. Восточногерманская школа тенниса, дисциплина…

— Не знаю… Ковалёва-то третий номер посева была. Одна из трех фавориток.

— У Ковалёвой колено болело. Вот и всё. Видели, как эта Бергштейн вчера ее по корту гоняла?

— Жалко что меня вчера не было…

В трибунах, слева от корта — делегация ГДР. На скамейке Кляйн сидит ее тренер - полковник Герхард Мюллер. Седые волосы, коротко стриженные. Лицо жёсткое, изрезанное морщинами. Узкие губы. Холодные серые глаза. На нём — тёмный костюм, белая рубашка, узкий галстук. На коленях — кожаный блокнот, открытый на чистой странице. В правой руке — карандаш. Мюллер сидит неподвижно. Смотрит на Кляйн. Не моргает.

На трибунах – группа поддержки девушки из ГДР ее мать, Хильдегард Кляйн и сестра Ингрид. Похожа на Гизелу — те же светлые волосы, те же серые глаза. Но лицо чуть мягче.

На корте – сама Гизела Кляйн. Высокая, жилистая, мускулистая. Волосы светлые, коротко острижены. Лицо угловатое, скулы острые. Глаза серые, холодные. На ней — тёмно-синяя спортивная форма с эмблемой ГДР на груди.

Она смотрит на противоположную сторону корта.

Там — Лиля Бергштейн. Она стоит у задней линии и прыгает на месте. Пружинисто. Легко. Как волейболистка перед подачей. Переминается с ноги на ногу.

Она улыбается. Кляйн смотрит на неё, не испытывая никаких эмоций, как и учил ее тренер. Чем меньше вовлекаешься в игру эмоционально, тем легче играть самой, тем труднее сопернице задавить тебя морально или раздергать. Теннис на высоком уровне — это не только техника, сила и скорость, это и психологические игры.

Но Кляйн тренировалась с шести лет. Каждый день. Без выходных. Её тренер — полковник Мюллер — говорил: «Теннис — это война. Корт — поле боя. Противник — враг. Ты — оружие. Точное. Безотказное. Смертельное».

Она выиграла двенадцать турниров в ГДР. Четыре — международных. Играла на Уимблдоне (второй круг). На Ролан Гаррос (третий круг). На Открытом чемпионате США (первый круг, вылетела от Навратиловой — но это Навратилова, там не стыдно).

Кляйн — седьмой номер посева на этом турнире. А эта девчонка — вообще никто. Волейболистка из провинции. Играет первый серьёзный турнир в жизни. Вчера обыграла Ковалёву — но Ковалёва была травмирована, все видели, как она хромала. Воспринимать ее как соперницу? Даже не смешно.

Кляйн сжала ракетку.

Судья поднял микрофон: — Матч четвертьфинала всесоюзного турнира. Лиля Бергштейн — он кивнул в сторону Лили — против Гизелы Кляйн. Счёт в сетах: ноль—ноль. Первый сет. Подаёт Кляйн.

Лиля подняла руку, помахала в сторону трибун.

— Всем привет! — крикнула она, широко улыбнувшись.

Кто-то в трибунах рассмеялся. Кто-то махнул в ответ.

Потом Лиля повернулась к Кляйн. Широко улыбнулась.

— Hallo! Viel Glück! (Привет! Удачи!)

Кляйн замерла. «Она говорит по-немецки?»

Лиля наклонила голову набок, всё ещё улыбаясь:

— Ich bin Lily. Aus Kaliningrad. (Я Лиля. Из Калининграда.)

Пауза. Лиля чуть запнулась, потом добавила мягко:

— Früher Königsberg. (Раньше Кёнигсберг.)

Кляйн молчала. Смотрела на эту… эту улыбающуюся блондинку в дешёвой форме, которая стояла на противоположной стороне корта и говорила на её языке.

«Калининград. Кёнигсберг». Бывшая Восточная Пруссия. Немецкий город. Отобранный. Переименованный. Заселённый советскими людьми. А эта девочка… она немка?

— Du… du bist Deutsche? (Ты… ты немка?) – спросила она.

— Ja. Meine Eltern sind Deutsche. Wolgadeutsche. (Да. Мои родители — немцы. Поволжские немцы.)

Она улыбнулась ещё шире:

— Aber ich bin in Königsberg geboren. (Но я родилась в Кёнигсберге.)

На трибунах делегация ГДР напряглась.

— Gut, — сказала Кляйн. — Dann lass uns spielen. (Хорошо. Тогда давай играть.)

Лиля кивнула:

— Ja! Ich freue mich! (Да! Я рада!)

Кляйн отвернулась от этой улыбающейся блондинки и направилась к линии подачи, доставая из кармана шорт новый жёлтый мяч. Она чувствовала на себе взгляд полковника Мюллера — тяжёлый, оценивающий, холодный, как всегда. Он наблюдал за каждым её движением, анализировал каждый шаг, каждое решение. Двенадцать лет тренировок научили её не обращать внимания на это давление, превратить его в топливо для своей игры.

Она встала у линии. Ноги на ширине плеч, вес перенесён на левую ногу. Мяч в левой руке, ракетка в правой. Глубокий вдох. Выдох. Концентрация.

«Сто двадцать пять километров в час. Правый дальний угол. Покажем этой провинциалке, что такое настоящий теннис».

Подбросила мяч высоко и ровно над головой, проследив его траекторию до самой верхней точки. Взмах ракеткой — резкий, взрывной, отточенный тысячами повторений на тренировках.

БАХ!

Мяч сорвался с её ракетки как снаряд из пушки — низко, резко, с сильным вращением, придававшим ему дополнительную скорость после отскока. Сто двадцать пять километров в час, может быть даже чуть больше. Идеальная подача, именно такая, какую требовал полковник Мюллер: точная, безжалостная, не оставляющая сопернице времени на размышление. Мяч летел прямиком в правый дальний угол корта, туда, куда большинство теннисисток не успевают добежать даже при всём желании.

Трибуны ахнули — звук был такой, словно зрители разом втянули воздух.

Мяч впечатался в грунт, подняв облачко красной пыли, отскочил низко и устремился дальше, к самой ограде корта.

«Эйс», — с удовлетворением подумала Кляйн, уже готовясь услышать объявление счёта судьёй.

И тут раздалось:

ПАХ!

Мяч вернулся.

Кляйн замерла на месте, не веря своим глазам. Мяч описывал высокую дугу в воздухе, летел медленно, с сильным навесом, и приземлился ровно за линией подачи, почти в самом центре корта. Она моргнула раз, другой, пытаясь осознать произошедшее, и только тогда посмотрела на противоположную сторону.

Ее соперница стояла в правом дальнем углу корта — именно там, куда прилетела та убийственная подача. В её правой руке всё ещё застыла ракетка после удара, а на лице играла довольная улыбка.

«Она приняла?! Как она вообще успела туда добежать?! КАК?!»

На трибунах слева от корта полковник Мюллер размеренно делал пометки в своём кожаном блокноте, не меняя выражения каменного лица. Его карандаш скользил по бумаге ровными движениями: «Reaktionsgeschwindigkeit: außergewöhnlich» — скорость реакции исключительная.

Рядом с ним Хильдегард Кляйн ещё сильнее сжала кожаную сумочку, так что костяшки пальцев побелели. Она наклонилась к полковнику и прошептала с плохо скрываемым беспокойством:

— Das kann nicht sein… (Этого не может быть…)

Мюллер даже не поднял головы от блокнота:

— Doch. (Ещё как может.)

Ингрид Кляйн сидела на ряд выше и смотрела на корт широко открытыми глазами. Она видела много хороших теннисисток за свою карьеру, пока травма не оборвала её путь в профессиональный спорт, но эта русская девчонка двигалась как-то… иначе. Не как теннисистка. Легче. Быстрее.

— Sie ist sehr schnell, — тихо сказала она сама себе. (Она очень быстрая.)

Кляйн встряхнула головой, прогоняя оцепенение, и шагнула вперёд к мячу, который уже опускался после высокого отскока. Грунтовое покрытие всегда меняет игру — мяч отскакивает выше и медленнее, чем на хардовом корте, и это требует других расчётов, другого тайминга. Ей пришлось отступить на шаг, чтобы занять удобную позицию для удара с отскока.

Она ударила жёстко, плоско, наотмашь, вложив в удар всю накопившуюся злость от того, что её идеальную подачу приняли. Мяч полетел в дальний левый угол корта — туда, куда теперь точно никто не успеет.

Эта волейболистка - побежала.

Нет, не побежала — она летела по корту, её ноги делали широкие, пружинистые шаги, тело наклонялось в повороты с той лёгкостью, которая приходит только после многих лет тренировок в командных видах спорта, где каждая доля секунды на счету. За какую-то долю секунды она пересекла корт по диагонали, догнала мяч у самой линии, развернулась и ударила кручёным ударом с такой силой, что мяч буквально завис в воздухе, описал высокую дугу и упал точно на заднюю линию корта Кляйн.

Кляйн рванула к сетке, надеясь успеть, но мяч уже дважды отскочил и замер.

Голос судьи прозвучал спокойно и отстранённо:

— Пятнадцать—ноль.

Трибуны взорвались возгласами восторга и удивления:

— ВОТ ЭТО ДА!!! ОНА ПРИНЯЛА ПОДАЧУ КЛЯЙН!!!

— Ты видел, как она бежала?! Я даже не успел моргнуть!

— Скорость реакции нереальная!

Кляйн застыла у сетки, согнувшись и тяжело дыша. Её грудь вздымалась, сердце колотилось, а в лёгких уже начинало гореть. И это был всего лишь один розыгрыш. Один-единственный обмен ударами, а она уже чувствовала усталость. Пот выступил на лбу. Она вытерла его тыльной стороной ладони и подняла голову.

Лиля Бергштейн стояла на задней линии, переминаясь с ноги на ногу, как боксёр перед следующим раундом, и широко улыбалась. На её лице не было ни капли пота, дыхание оставалось ровным и спокойным.

— Das war gut! (Это было хорошо!) — сказала она по-немецки с тем самым мягким поволжским акцентом, который звучал почти забавно, потом переключилась на русский: — Вы правда сильно бьёте! Мне понравилось!

Кляйн не ответила. Она развернулась, вернулась на линию подачи, стараясь не показывать своего замешательства, и взяла второй мяч из кармана шорт. Её пальцы дрожали — совсем чуть-чуть, но она это заметила. Сжала мяч сильнее, прогоняя дрожь.

«Ещё сильнее. Быстрее. Точнее. Она просто повезло в первый раз. Сейчас я покажу ей настоящую скорость».

Подбросила мяч. Замахнулась. Ударила изо всех сил.

БАХ!

Сто тридцать километров в час — это был её максимум, предел возможностей. Мяч полетел в левый угол корта, такой же низкий, резкий и безжалостный, как и первая подача.

И Лиля снова приняла.

На этот раз она ударила не навесом, а плоским резким ударом, почти без вращения. Мяч полетел низко над сеткой, быстро, целясь прямо в ноги Кляйн. Такие удары принимать труднее всего — нужно резко опуститься, подставить ракетку под правильным углом, рассчитать силу. Кляйн едва успела среагировать, опустила ракетку почти до самой земли и отбила мяч. Но удар получился слабым. Мяч полетел высоко, по дуге, прямо в центр корта — классическая ошибка, которую не прощают даже на любительском уровне.

Лиля сделала два быстрых шага вперёд, оказавшись у самой сетки. Замахнулась. И вдарила.

Кросс — жёсткий, точный, под острым углом. Мяч пролетел мимо Кляйн со свистом, оставляя за собой шлейф красной грунтовой пыли, и впечатался в дальний угол корта с таким звуком, словно кто-то выстрелил из пистолета.

Судья объявил:

— Тридцать—ноль.

А трибуны снова взревели от восторга:

— ОООО!!! ВОТ ЭТО УДАР!!!

— Такой крученый! Кляйн даже не пошевелилась!

— БЕРГШТЕЙН!!! ДАВАЙ, ДЕВОЧКА!!! ДАЕШЬ СИБИРЬ!

Кляйн медленно выпрямилась, чувствуя, как в ногах наливается свинцовая тяжесть, а в груди всё сильнее разгорается огонь усталости. Два розыгрыша. Всего два. Матч только начался, а она уже задыхается, словно пробежала марафон. Что происходит? Она готовилась к этому турниру месяцами, тренировалась по шесть часов в день, довела своё тело до состояния идеально настроенного механизма.

Она посмотрела на Лилю.

Та наклонила голову набок, как любопытная птица, и спросила с искренним интересом:

— А вы на левую хуже принимаете. Я заметила. Вам неудобно так бить?

Кляйн сжала зубы так сильно, что в висках заломило.

«Она издевается. Она специально говорит это вслух, чтобы все слышали, чтобы я разозлилась и сделала ошибку».

— Играй, — процедила она сквозь стиснутые зубы.

— Ja, ja! (Да, да!) — кивнула Лиля с готовностью и вернулась на исходную позицию, всё так же улыбаясь, всё так же выглядя свежей и полной энергии.

Следующая подача. Кляйн целилась в самый центр корта — безопасно, надёжно, без риска. Мяч полетел ровно, предсказуемо. Лиля приняла его длинным ударом, отправив глубоко к задней линии. Кляйн отступила, ударила. Тоже длинно, в угол. Лиля вернула мяч. Опять длинный удар.

Начался розыгрыш. Кляйн била сильно, жёстко, целясь в углы, стараясь загнать соперницу, заставить её бегать, выматываться. Но с каждым ударом она сама чувствовала, как силы покидают её тело. Розыгрыш длился двадцать секунд. Потом тридцать. Сорок.

Её лёгкие горели. Ноги становились всё тяжелее с каждым шагом. Майка прилипла к спине от пота.

А Лиля? Лиля бегала легко, словно это была не изнуряющая битва на корте, а весёлая разминка в парке. Она улыбалась. Дышала ровно. И отбивала каждый удар с той непринуждённостью, которая сводила Кляйн с ума.

Наконец Кляйн не выдержала. Она ударила изо всех оставшихся сил — наотмашь, в дальний угол, со всей накопившейся злостью и отчаянием.

И Лиля укоротила.

Мяч едва перелетел через сетку, коснулся грунта у самой белой линии и замер, как будто приклеившись к земле. Это был идеальный дроп-шот — такой, какому учат годами, отрабатывая на тренировках снова и снова.

Кляйн рванула вперёд, отчаянно пытаясь успеть, её ноги едва слушались, но она бежала, потому что сдаваться было нельзя. Не успела. Мяч дважды отскочил и замер.

Голос судьи прозвучал как приговор:

— Сорок—ноль.

Кляйн остановилась у сетки и согнулась пополам, хватая ртом воздух. Пот заливал глаза. Сердце колотилось так, что готово было выпрыгнуть из груди. Три розыгрыша. Всего три гребаных розыгрыша. А она уже на пределе.

Она медленно обернулась.

Лиля стояла на задней линии, спокойно пила воду из пластиковой бутылки. Её лицо было сухим. Дыхание — ровным. На губах всё та же улыбка.

Как будто она вообще не бегала.

Кляйн вернулась на линию подачи, чувствуя, как руки дрожат. Она взяла мяч, но пальцы не слушались.

«Успокойся. Это всего лишь первый гейм. Ты сильнее. Ты опытнее. Ты профессионал. Ты—»

— Вы устали? — спросила Лиля, и в её голосе не было ни капли издёвки, только искренний интерес.

Кляйн подняла голову и посмотрела на эту блондинку с другой стороны корта. Лиля смотрела на неё без иронии, без злобы. Просто смотрела.

— Если устали, можно перерыв сделать, — продолжила Лиля. — Витька говорил, что если устал, лучше отдохнуть. А то потом хуже будет.