Тренировочный День 15

Глава 1

Альбина Николаевна Миронова,

классный руководитель и преподаватель английского языка

- The table… - повторила она еще раз: - не зы тейбл, Лермонтович. Говори мягче, как будто у тебя во рту горячая картофелина. The table, the cup, the cat.

- А у него всегда во рту горячая картофелина, Альбина Николаевна! – выкрикивает кто-то с задних рядов и по классу пробегает волна смешков.

- Че сказал, Черпак?! – возмутился Володя Лермонтович, рыжий и слегка пухловатый парень, стоящий у своей парты: - а ну повтори!

- Тишина! – коротко ударяет Альбина по учительскому столу указкой. Удар звучит как выстрел из пистолета, и все школьники тут же затихают.

- Черпаков – и до тебя очередь дойдет. А ты, Лермонтович – садись. Три.

- Эх… - Лермонтович садится за свою парту нимало не огорченный.

- Работаем над произношением. – продолжает она урок и оглядывает класс «с высоты птичьего полета». На первых партах сидели отличники и хорошисты, та же Лиза Нарышкина в своем модном джинсовом прикиде, который она носила в школу несмотря на замечания о несоблюдении школьной формы. Всегда отговаривалась что форму постирала или еще что придумывала. Полный джинсовый набор из «варенки» - джинсы, жилетка и курточка. На ногах – белые кроссовки, в ушах болтаются большие кольца золотых сережек. И конечно же – жевательная резинка или как тут ее называют – «жевачка». Периодически Нарышкина выдувала из губ большой, розовый шар, но слава богу хоть не лопала его на весь класса, а тихонько «съедала» и продолжала слушать.

С точки зрения успеваемости к Нарышкиной обычно претензий не было, она училась на «отлично», а уж английский у нее и вовсе от зубов отскакивал, все-таки ее отец работал в министерстве, девочка каталась за границу и потому понимала, что знание языка важно. В отличие от того же Лермонтовича, который дальше автобусной остановки «Дачное» нигде не был, а потому искренне недоумевал зачем ему все эти артикли и времена.

При этом Лермонтович был без ума от Лизы Нарышкиной и когда думал что она его не видит – украдкой поглядывал на нее и его лицо в эти моменты приобретало такой мягкий и мечтательный вид, что все было сразу понятно.

Мальчики и девочки в классе вошли в тот возраст, когда обмениваются смущенными взглядами, когда краснеют, слегка соприкоснувшись локтями на парте, когда передают записочки по ряду, когда ждут после уроков у ворот и идут вместе домой, а мальчик несет портфель… это проблемный возраст для любого учителя.

Чуть дальше и начнутся поцелуи в подъездах, дискотеки по вечерам в пятницу, портвейн и гитара во дворе… но это потом. Пока же – взгляды украдкой и тихие вздохи… которые так отвлекают от школьной программы. А ведь от их успеваемости зависит ее карьера.

Рядом с Лизой Нарышкиной сидит ее верная подруга и «оруженосец» Инна Коломиец, всегда опрятная и аккуратная, нарочито правильная – в школьной форме, коричневая юбка, черный фартук, белый воротничок. Разве что юбка у нее сантиметров на восемь короче, чем положено, едва достает до середины бедра. Единственное что отличало Инну Коломиец от плаката «образцовая школьница» — это как раз слишком короткая юбка и отсутствие пионерского галстука на шее. Формально восьмиклассники, которые еще не вступили в комсомол все еще были пионерами и как таковые – были обязаны носить красные галстуки, однако начиная с шестого класса все потихоньку начинали «забывать» их дома, а к восьмому и вовсе никто не носил… разве что по праздникам, когда им строго-настрого приказывали повязать.

За партой Нарышкиной и Коломиец, на втором ряду – сидели еще две девушки из так называемого «Дворянского Квартета», Яна Баринова и Оксана Терехова.

Яна Баринова… Из-за фамилий Баринова и Нарышкина их и звали «Дворянским Квартетом», а этих двоих Барыня и Боярыня. Сама Альбина считала, что Яна скорее барышня, чем барыня, но это ж дети, что с них взять?

И наконец Оксана Терехова… девочка с тяжелой ситуацией в семье, отчим у нее пьет и даже руки распускает. Из всего «Квартета» она одета хуже всех… нет, на ней такая же школьная форма как и на остальных, но внимательный взгляд сразу заметит что она не ухоженная, что форма – мятая, что воротничок скорее желтоватый чем белый а туфли на ногах – старые и сношенные.

По крайней мере так было раньше – до того, как этот Полищук девочке помог… и откуда у него везде знакомства? Хотя … она догадывается откуда! Уж как он с это врачихой ворковал, с этой «Раисой Валерьевной» … бабник он все-таки. Эталонный бабник, такого надо в Париж, в палату мер и весов, под стеклянный колпак и воздух выкачать чтобы сохранился для будущих поколений, и пусть будет теперь единица измерения – Один Полищук. Единица измерения наглости и донжуанства…

Она откашливается, поймав себя на том, что задумалась и слегка мотает головой, отбрасывая ненужные мысли в сторону. Все уже в порядке, Оксана сейчас формально числится в спортивном лагере «Орленок», подшефный лагерь Комбината, пока Виктор и его команда выигрывают – руководство Комбината во всем навстречу идет. Мать девочки не возражает… возражал отчим, но Виктор с ним поговорил… и тот перестал возражать.

На самом деле Оксана пока живет с этой Бергштейн, у нее есть лишняя комната дома… Альбина хотела было возразить что такое соседство может не самым лучшим образом на девочке сказаться, ведь эта Бергштейн весьма спорной репутацией в городе пользуется, но Виктор сбрил ее простым фактом – отчим у Тереховой был с отличной репутацией и прекрасными характеристиками с места работы. Вот так.

- Не расходимся! – повышает она голос, услышав, как прозвенел звонок в коридоре: - сидим! Давайте сразу классный час проведем, без перемены, а потом все домой!

- Уууу…. – единый вздох разочарования из тридцати двух ртов разом.

- Это лучше чем переменку объявлять а потом снова собираться. – парирует этот вздох Альбина, прекрасно знающая что если сейчас восьмой «А» распустить – то потом не соберешь. Разлетятся как птицы в разные стороны и поминай как звали.

Она встала из-за стола, одёрнула юбку и прошлась вдоль первого ряда парт — медленно, оглядывая свой класс. Она знала, что если ведешь дело со стаей диких школьников, то тут ты должна вести себя как дрессировщик в клетке с тиграми – никаких резких движений. И еще – они никогда не должны почувствовать твой страх. Каблуки стучали по деревянному полу: цок, цок, цок. Класс притих.

— Итак, — сказала она, остановившись у окна и повернувшись лицом к классу. — Классный час. Тема сегодня — подготовка к осеннему субботнику и организационные вопросы на вторую четверть. Но сначала — текущие дела.

Она вернулась к столу, открыла свой ежедневник — толстый, в коричневом кожаном переплёте, с закладками из цветных полосок бумаги — и провела пальцем по списку.

— Первое. Дежурство по школе. На этой неделе дежурит наш класс. График дежурств я составила и повесила на стенд у двери, — она кивнула в сторону классного уголка, где на пробковой доске, обтянутой красной тканью, были приколоты расписание, список именинников месяца, вырезка из газеты «Пионерская правда» и свежий, отпечатанный на машинке листок с фамилиями и датами. — Прошу ознакомиться после классного часа. Кто не явится на дежурство без уважительной причины — будет потом разговаривать даже не со мной а с нашим новым завучем. Вопросы?

Тишина. Никто не хотел объясняться с завучем — Тамарой Ильиничной, женщиной монументальной, как памятник Родина-Мать, и примерно с таким же чувством юмора.

— Вопросов нет. Хорошо. Второе. Субботник назначен на эту субботу, двадцать шестое октября. Сбор у школы в девять утра. Форма одежды — рабочая. Это значит, — она обвела взглядом класс, задержавшись на Нарышкиной, — не джинсы, не кроссовки и не золотые серёжки. Старая одежда, которую не жалко испачкать. Берём с собой грабли, мётлы, вёдра — у кого что есть дома. Мешки для мусора выдадут на месте. Территория — школьный двор и прилегающий сквер до памятника. Листья сгребаем, мусор собираем, бордюры белим. Всё как обычно.

Она сделала паузу.

— И отдельно. Мальчики — Лермонтович, Черпаков, Борисенко — вас завхоз попросил помочь перенести парты из кабинета на первом этаже в актовый зал, вы у нас мужчины, вам и дело по плечу. Там ремонт начинается. Это до субботника, в пятницу после уроков. Полчаса работы, не больше. И не вздумайте снова там подраться, Лермонтович! Борисенко, а ты уже одной ногой в комсомоле, тебе стыдно должно быть!

Лермонтович обречённо вздохнул. Черпаков хмыкнул. Борисенко — худощавый, молчаливый парень с задней парты — просто кивнул.

— Третье. Стенгазета. Октябрьский выпуск. — Альбина посмотрела в сторону девочки, сидящей на первой парте у стены, с аккуратно заплетённой косой и круглым, веснушчатым лицом. — Комарова, ты у нас ответственная за стенгазету в этом месяце. Как продвигается?

Риточка Комарова, активистка и хорошистка – вскочила с места мгновенно, будто пружинку скрытую нажали.

— Альбина Николаевна, мы почти закончили! – отрапортовала она: - Тема — «Комсомолу семьдесят лет», к юбилею. Заголовок написали, статью Гуреева переписала начисто, Катя Соловьёва рисунки сделала. Осталось только вклеить фотографии с прошлогоднего смотра строя и песни и написать стихотворение. Лиза Нарышкина обещала стихотворение, но пока не сдала.

Тридцать одна пара глаз повернулась к Нарышкиной. Та невозмутимо выдула розовый пузырь из жвачки, втянула его обратно и пожала плечами.

— Будет стихотворение, — сказала она. — К пятнице. Про комсомол. И промискуитет. И ЦК КПСС.

— Хорошо. – кивает Риточка Комарова: - это хорошо. Мы же будущие комсомольцы, а потому должны и в ракетной технике разбираться.

— Так. – сказала Альбина: - надеюсь ты пошутила, Нарышкина. Чтобы я от тебя этого слова больше не слышала. А то придется с твоей мамой разговаривать. Снова.

— То-то она рада будет. И это не мои стихи. Это одной современной поэтессы, – Нарышкина сложила руки на груди. Альбина вздохнула. Это ведь мама Лизы подняла вопрос о «нездоровых отношениях школьников и физрука», что и привело к тому, что Полищук из школы ушел, вот теперь Лиза на свою маму и дуется, уже месяц почти. Но с конфликтом «отцов и детей» или в данном случае матерей и дочек Альбина ничего поделать не могла, тем более что и сама считала что Витька зря заявление написал, но там скорее совпало так – он все равно уходить собирался, Комбинат ему условия лучше предложил, уже и квартиру выделили и машину обещали за год… да и зарплата там выше раза в два чем у школьного учителя, все-таки Металлургический Комбинат, надбавка за вредность, надбавка за что-то еще, вот и выходило немало. Впрочем, Альбина Витьку не осуждала, рыба ищет где глубже, а человек где лучше, это нормально. Нормально же?

Вот только почему-то у Витьки Полищука все получалось легко, и он как будто даже и усилий не прикладывает много, само все получается. А ведь совсем недавно, еще летом он вел дневную смену «продленки», жил себе в коммунальном общежитии, в одной комнате с общей кухней, коридором и санузлом и не было у него никого, невеста бросила. Так что за ее предложение о «побыть парой для виду» он должен был ухватиться двумя руками, как утопающий за соломинку, должен был стараться и потеть, пугаясь одного ее косого взгляда… а теперь что?

Сколько времени прошло? Три, нет четыре месяца и вот он уже и за границу поехал с командой Комбината… его сам Соломон Рудольфович знает и отзывается хорошо, команду после возвращения из Ташкента в аэропорту с оркестром встречали, подарков надарили всем так, как будто они там с драконами сражались, а не в игру играли.

И самое главное – теперь вокруг него всегда куча девушек. Разных, очень высоких, просто высоких и не таких высоких. Блондинок, брюнеток, рыжих, веселых, серьезных и меланхоличных, да каких угодно. Объединяло всех этих девушек два момента – во-первых все они были молодые, подтянутые и спортивные, от них всех просто пыхало силой, энергией и молодостью. А еще они все обращались к нему «Витька!». Как будто он им всем брат, сват и друг вот уже сто лет. И ведь этот засранец отвечал им тем же! Зла на него не хватает…

Так что она понимала простые чувства Лизы Нарышкиной, которая почему-то возвела этого Полищука до идеала и теперь на свою собственную мать дуется из-за того, что та ее «сдала» в школе. Но Лиза сама не понимает, что именно эти ее нездоровые чувства и привели к этому увольнению. Если бы она не бегала за Витькой по школе, широко открыв свои большие глаза и постоянно им восхищаясь – ничего бы и не было. Рановато еще девочкам такие чувства испытывать, вот вырастут… лет до восемнадцати, а еще лучше – до двадцати, тогда и …

— Не будешь маму слушаться – папу в школу вызову. – пригрозила она Нарышкиной, хотя понимала, что вряд ли Лизин папа в школу придет. Но сказать что-то было нужно, если ты дрессировщик в тигриной клетке – ты не должна показывать, что тебе страшно и не должна показывать, что ты – беспомощна.

— Что там дальше? Садись, Комарова. Успеваемость. — Альбина открыла классный журнал, тяжёлый, в зелёном картонном переплёте, и перелистнула несколько страниц. — По итогам первой четверти у нас в целом неплохо. Средний балл класса — три и восемь. Это третье место по параллели, после восьмого «В» и восьмого «Б». Отличников — четверо: Нарышкина, Баринова, Комарова и Гуреева. Хорошистов — одиннадцать. Двоечников нет, но, — она подняла глаза от журнала и посмотрела на задние ряды, — Черпаков, у тебя три тройки с минусом, и если хоть одна из них к концу четверти не вытянется — будет разговор с родителями. Лермонтович — у тебя по английскому тройка, сам знаешь за что. Подтянись.

Она закрыла журнал.

— И последнее. Пятое. — Альбина сложила руки на груди. — если узнаю что кто-то ходит курить за гаражами у школы – вызовом родителей в школу не отделаетесь.

— Старшеклассники там курят. – звучит голос с задней парты: — наши не курят. Наши туда драться ходят.

— Нечего там делать. – отрезает Альбина. — всем понятно?

Тишина.

— Я спросила: всем понятно?

— Понятно, Альбина Николаевна, — нестройный хор из тридцати двух голосов.

— Вот и хорошо. У кого есть вопросы ко мне? По учёбе, по субботнику, по чему угодно? – она обводит всех взглядом. Останавливается на Оксане Тереховой. Та выглядит хорошо, на ней сегодня все выглажено и аккуратно подшито, на ногах – такие же белые кроссовки, как и у Нарышкиной. С утра Альбина видела, что Оксана пришла в школу в бежевой «дутой» куртке, явно импортной и безумно модной, все эти «дутики» только-только в моду вошли… надо бы к ней домой зайти. А то получается, что эта Бергштейн вместе с Полищуком за границу укатили, а девочку одну оставили совсем… понятно, что квартира у нее по соседству с Нарышкиной, но это может даже хуже. Она видела какая фотография у этой Бергштейн на стене висит…

— Альбина Николаевна! – тянет руку Яна Баринова: - а мне обязательно в Москву ехать? Я же учебу пропущу!

— Если врачи сказали, что надо – значит надо, - отвечает она: - скажи спасибо что обнаружили у тебя опухоль благодаря тому, что раннюю диагностику провели всей школе. Ты и Полина Третьякова из десятого «Б» - у вас ранняя стадия, так что все излечивается, не бойся.

— Я не боюсь, просто пропускать не хочется…

— Это важное дело, Яна. Если образование доброкачественное, то даже операцию делать не будут.

— … эх… - девушка садится обратно за свою парту. Альбина смотрит на нее и думает что та и не знает что вся эта ранняя диагностика благодаря тому же Полищуку, который Раису Валерьевну и министерство каким-то образом (ха! Она конечно же знала – каким! Бабник!) уговорил чтобы те провели диагностику во всей школе. Альбина, конечно, не врач, но она предполагает, что вся эта возня дорого обошлась – сколько реактивов и рабочего времени потрачено. Но зато обнаружено целых десять школьников с подозрением на опухоли. После детального обследования осталось двое – Яна Баринова и Полина Третьякова, высокая девушка в очках и со стрижкой «каре». Девочек повезут в Москву, биопсию делать и уже там – решать, проводить ли операцию или нет. Однако если бы не эта диагностика…

Эти две девушки будут жить и даже не узнают, что обязаны этим одному бабнику, который наверняка ублажал Раису Вальерьевну всем своим тренированным телом… вот скотина!

Она прижала пальцы к вискам и выдохнула. Этот Полищук ее не интересует, у нее свои проблемы есть, у нее на носу сдача отчетности, у нее контрольная работа на носу, в РОНО опять вызывают, а Лермонтович с Борисенко снова подрался… а еще у нее нет кавалера, потому что Давида Витька покалечил и с Давидом она совершенно точно рядом даже не сядет после того что тот натворил. А кроме Давида и офицера-летчика у нее никого и не было, но Андрей улетел на Камчатку или Сахалин, куда там летчиков переводят и сейчас она совсем одна. А такая красивая женщина как она – не должна сама себе стулья ремонтировать или цветы покупать. В конце концов сколько этих мужчин там, за окном…

Чертов Полищук… чтоб ему там за границей пусто было!