Трепет пламени и возвращение с Люциса

Внутри тебя зеленые поля, а я в них – теплый, смелый ветер.

༄༄༄

Моцарт был не похож на себя.

И Мила даже не сразу заметила это с порога, охваченная своим эмоциональным порывом и радостью встречи.

Он слегка похудел, осунулся, несколько дней явно не брился и выглядел немного уставшим. В его глазах искрилась радость, как и всегда, но не было той полноты энергии и силы. И ещё, Моцарту объективно было больно. Он проходил через что-то непростое для себя.

Мила молчала, разглядывая его. А он не отвечал на её вопрос ни слова, только слегка улыбался.

Нужно заметить, что вместе со всем вышеперечисленным мужчина полностью принимал своё состояние. И с пониманием давал себе чувствовать и проживать то, чего не проживать не мог.

– Проходи, – пригласил он жестом девушку в свой дом, – если хочешь. А ты хочешь, я вижу.

Мила ступила внутрь. Свет в коридоре и гостиной был приглушен. Почти тишина, и только робот тихонько шебуршал чем-то на кухне, поддерживая порядок и чистоту.

– Я проживаю особый период в жизни, но в целом у меня всё в порядке, не волнуйся, – коротко пояснил Моцарт, заметив мелькнувшее эмпатичное сопереживание у неё на лице.

Он подождал, пока Мила разуется, и провел её в просторную уютную гостиную с панорамными окнами, выходящими в сад, хоть сам сад и был едва виден из-за почти полностью сдвинутых светло-серых панелей.

Несколько крупных зеленых растений были изящно вписаны в интерьер. Пара из них походили на фикусы, устремляясь ветвями с маленькими милыми листочками почти к потолку, а третье – на юкку с длинными, плавно изгибающимися под своим весом ярко-зелеными листьями на высоком стволе.

Почти сразу же Мила заметила большую картину с крыльями ангела, раскрытыми по разные стороны от красивого золотистого круга с узорами. Белые перья были рельефными, в отличие от других элементов на полотне, включая изображение разноцветного космоса приятных оттенков синего, фиолетового, черного, розового и желтого на заднем фоне. От светлой и чистой энергии, словно льющейся с этой картины, перехватывало дыхание. Эта энергия напоминала энергию сути Моцарта.

– Одна художница в потоке нарисовала её для меня на заказ, – пояснил Моцарт слишком малоэмоционально, хоть тень нежности и коснулась его лица. Невозможно было ничего не испытывать, смотря на подобное творчество, будто сотканное из любви и света.

На белом круглом столе у окна лежало несколько книг, кувшин с гранатовым соком. Скользили уютным светом квадраты солнечных бликов с примесью радужных пятен.

Моцарт предложил Миле присесть на бежевый красивый диван, выступающий регулируемыми буграми из такого же мягкого пола гостиной, что давало возможность сидеть или лежать где и как человеку угодно, расположиться полулежа или в позе лотоса с одинаковой мерой удобства.

Сам Моцарт сел на выступ небольшого алькова – круглую нишу, углубленную в стену, – и закинул ноги в серых спортивных штанах перед собой по-турецки.

Его белая футболка с V-образным вырезом мерцала слабым светом в полумраке, пока он не отрегулировал вялым жестом руки яркость ламп до уровня дневного освещения.

Рассматривать его дом Миле было довольно любопытно, но главным предметом её интереса был сам Моцарт, задумчиво уставившийся куда-то перед собой.

– Здравствуй, Мила, – наконец сказал он запоздало.

– Здравствуй, Моцарт, – ответила гостья почти торжественно.

– Я смотрю, ты выросла, – его взгляд наконец задержался на ней.

Что было правдой. Округлое лицо девушки вытянулось, приобретя стройные очертания, выделив скулы. Длинные каштановые волосы спадали легкими волнами до поясницы. Сама Мила была облачена в белую приталенную тунику и свободные брюки, напоминающие шаровары, из нежной, похожей на шелк, ткани.

– Ага… – девушка слегка кивнула, – а ты… грустный.

– Да. Есть такое, – он слегка покачал головой влево-вправо. Вздохнул, проводя рукой по своим густым волосам, растрепанным в очевидной небрежности.

– Всё еще из-за расставания с Ингрит? – спросила Мила прямолинейно, слегка сомневаясь, стоит ли задавать этот личный вопрос. В конце концов, она сама не общалась с ним столько лет. Конечно, Мила глубоко внутри знала, что их с Моцартом душевная близость никуда не ушла и никогда не уйдет, что бы ни было – это ведь Моцарт, – но… кто они сейчас? Друзья ли они?

Единственный способ проверить – на практике.

– Отчасти, – сказал он негромко. – Но на самом деле из-за каких-то процессов внутри меня. Я перестраиваюсь. В себя нового словно. Словно бабочка в коконе трансформируется.

– М-м… Я могу помочь как-то?

– Не знаю. Смотря, как чувствуешь сама. Если есть вопросы, задавай. Ты же знаешь, вопросы – самое главное, чем можно помочь человеку. Вопросы от души…

– Знаю, да. Ну, хорошо. Чем ты занимаешься в последнее время?

– Ищу, кто я. Чем я хочу заниматься дальше. Как будто следующий этап настал, я новый, а направление ещё не оформилось.

Мила снова кивнула, медленно, вдумчиво.

От одного присутствия рядом с ним в глубине живота расцветало приятное чувство щекотки, волнения.

Вот он, тут, сидит рядом с ней как ни в чем ни бывало. Словно и не было всех этих долгих лет ожидания встречи и тоски по нему.

По крайней мере, сейчас она взрослая, уже давно не подросток, и должно быть легко взять под контроль эти отчаянные трепетания.

Но его голубые глаза и необычная, нехарактерная для Моцарта уязвимость во взгляде не облегчали ей этой задачи.

Его красивые руки, которые совершенно точно до сих пор умели делать все эти трюки на турниках. Калистеника это называлось, вроде бы? Его точеные черты лица, добрый, обезоруживающе честный взгляд и никуда не исчезающая люцисианская молодость и красота. Он и не подумал меняться за последние девять лет. Может быть кажется лишь чуточку более зрелым, словно землянин, которому стукнуло тридцать.

– А кем бы ты хотел быть?

– Отличный вопрос… – с привычной добродушностью и простотой похвалил Моцарт. – Хочу быть тем, кто я есть…

Мила ждала продолжения, внимательно смотря на него.

– Жизнь – она просто есть в настоящем моменте. И ничего кроме него не существует. Только он есть у нас, – Моцарт наклонил корпус вперед, уперевшись локтями в колени и посмотрел в меланхоличной задумчивости перед собой, – и… нужно просто жить и ценить тот момент, который идет сейчас. Ту любовь, которая в нём есть. Это так просто, но периодически я познаю это ещё глубже, чем прежде. Словами не объяснить…

– Я чувствую, о чем ты, – кивнула Мила, – Главное же, чтобы ты осознавал то, что тебе нужно осознать в ходе разговора.

– Согласен… И… каждый момент ценен, так как он не повторится. И не важно, что в будущем будет. Будут ли рядом с нами те люди, с кем мы близки, или уже нет, главное, что они сейчас есть. И всё именно так, как должно быть, происходит. Это удивительно, – он прикусил нижнюю губу, – важно только понимать, что всё не вечно, всё это будет иным, либо вообще больше не будет, и жить… жить в полную силу, проживать то, что происходит…

Он был такой взлохмаченный, немного потерянный и беззащитный, такой душевно открытый и теплый в этом солнечном свете, что сердце Милы растаяло в приятном наслаждении от присутствия рядом. Просто от присутствия. То, что он принимал свои эмоции и состояние в целом, превращало атмосферу в задумчиво-философскую, чувственно-ностальгическую, а вовсе не в унылую или депрессивную. Такое ощущение, что слова «Моцарт» и «депрессия» были несовместимы по природе своей, как бы ни сложились обстоятельства его реальности.

Ему была интересна жизнь и проживание жизни в разных красках с полным их принятием. Смиренным, глубоким и любящим. И прямо сейчас он был в любви к себе, хотя и не изливал на мир потоки любви, энергии и жизнерадостности, как обычно.

– Моцарт, ты удивительный… – сорвалось с её губ с теплотой. Искренне и бескорыстно. В безусловном желании поделиться своим наблюдением и без ожидания чего-либо взамен.

На Люцисе не говорят "могу ли я обнять тебя?". В дословном переводе с единого человеческого вопрос звучит как: "Могу ли я обнять твою душу своей?", и Мила не смогла бы найти более подходящих слов, чтобы выразить свой порыв, если бы осмелилась задать этот вопрос. Но вместо этого она лишь смотрела на Моцарта любяще, желая отправить ему хотя бы частичку того теплого света, которую впитала в себя, находясь рядом с ним в прошлом; поделиться той жизнерадостностью, обаятельной искренней простотой, которую он сеял вокруг. Что, если бы он увидел себя ее восхищенным взглядом, полным трепета и глубокого уважения к его сути, характерной только ему индивидуальной энергии, почувствовал то, как притягательна его доброта и непосредственность.

– Благодарю, – улыбнулся Моцарт в ответ, на пару секунд встретившись с ней своим добрым взглядом, прежде чем снова погрузился в свои осознания сути вещей и себя в этой безграничной Вселенной.

Спустя пару минут он вновь продолжил:

– Всё меняется, и это прекрасно. Люди меняются каждый день. Каждый день они новые уже, а окружающие и не замечают этого иногда. Видят в других лишь свои воспоминания и ярлыки о них прошлых. А они уже новые! Каждый день. А тем более каждый год. И так всё. И это и есть движение жизни. И нужно не бояться того, что всё меняется и мы меняемся, а наслаждаться каждым моментом этого движения настоящего изо дня в день. Доверять жизни и ценить настоящее… Она всё, что нужно душе и что попросил с доверием, то подарит; если спрашивать и слушать, всё, что нужно, подскажет…

Мила просто улыбалась ему, старательно усмиряя периодически суетящихся бабочек в животе.

Спустя полчаса разговоров о жизни она вновь спросила:

– Так что насчет нашей поездки, Моцарт? Поедешь со мной? На Землю…

Мужчина вздохнул и поднял на неё ещё более задумчивый взгляд.

– Мила...