Трещины мира

Артемий Мальский был человеком-призраком в мире московской суеты и рекламных огней. Его существование протекало в хранилищах Центральной научной библиотеки, среди стеллажей, уходящих в бесконечную темноту и пахнущих пылью веков и кисловатым бумажным тленом. Он был архивариусом и палеографом. Он каталогизировал чужие мысли, чужие откровения, аккуратно раскладывая их по полочкам с шифрами и инвентарными номерами. Вся его жизнь была безупречным свитком, исписанным каллиграфическим почерком служебных инструкций. А за пределами работы не было почти ничего. Он был удобен, незаметен и абсолютно пуст.

Его жизнь была аккуратно расчерченным полем, где всё было разложено по запыленным полочкам — работа, редкие встречи с друзьями, короткие, ни к чему не обязывающие романы. До семьи дело так и не дошло, — то он казался себе слишком погруженным в работу, то партнёрша внезапно охладевала, находя его «слишком незаметным». В итоге он остался один, и это одиночество было не горьким, а плоским, как страница старого каталога. Он привык. Но иногда, особенно по вечерам, тишина в его малогабаритной квартире становилась слишком громкой. Он подходил к окну, смотрел на город, залитый холодным ливнем, и чувствовал не тоску, а странную, ледяную пустоту — будто проживал не свою жизнь, смотрел скучное кино про чью-то чужую.

Однажды движимый спонтанным, почти странным порывом, он отпросился с работы под предлогом недомгания и поехал не домой, а в фонд редких книг. Он искал чего-то будто-то бы пытаясь найти старую заначку на книжной полке. Какой-то зацепки, знака, напоминания из прошлого, которые доказали бы, что его мир не сводится к каталогам, отчетам о выполнении плана.

И он нашел. Находка ждала его не в основном тексте, а на полях потрепанного пергаментного кодекса, вшитого в переплет монастырского устава XVI века. Это был апокриф. Текст, написанный дрожащей, торопливой рукой того, кого преследуют. История, которую тогда боялись произносить вслух.

Она рассказывала не о всемогущем и всеблагом Творце. Она говорила о Создателе с ликом льва — Ялдаваофе, ослепленном жаждой власти Демиурге, который, захотев стать единым Богом, узурпировал мир, отгородив его от истинного света Плеромы высотой небесной тверди. Он вылепил человека из глины и страха, вдохнул в него украденную божественную искру — пневму — и объявил его своим вечным рабом, опутав сетью запретов. Его архангелы были не служителями, а надзирателями, его религия — тюремным уставом. А все иные боги и духи, почитаемые разными народами, были объявлены демонами и бесами лишь потому, что напоминали людям о свободе, что существовала до прихода Узурпатора.

Артемий начал читать, и пальцы его задрожали. Это было, как узнавание или воспоминание. Каждое слово отзывалось в нем чем-то глубинным, будто бы забытым, спавшим на дне его души. Он смотрел на свою жизнь — на страх перед начальником, на погоню за его одобрением, на все эти «должен», «нельзя», «положено» — и видел в ней прямое отражение вселенского рабства. Он был крошечной, ничтожной клеткой в бесконечном мироздании, управляемого слепым и жестоким тюремщиком, который питался его страхом и покорностью.

Его осенило. Прозрение было почти болезненным и в чем-то приятным, как удар статического тока от любимого свитера. Он не просто прочитал текст. Он вспоминал, вспоминал, как детский сон, как сюжет старого фильма.

С этого дня жизнь Артемия начала наполняться интересом, который пропал у него уже через три-четыре года после окончания университета. Внешне он оставался тем же тихим, исполнительным архивариусом. Но внутри него начала искрить и сверкать нечто похожее на радость. Он стал искать другие источники, пробираясь в самые потаенные уголки фондов. Он находил обрывки древних истин в каббалистических «Сефер ха-Зохар», в гностических Евангелиях от Фомы и Иуды, в мифах о низвергнутых богах и богинях, которых Яхве-Ялдаваоф объявил своими врагами — о Вельзевуле, Астарте, Лилит. Он узнал о ней — о первой жене Адама, созданной из того же праха, что и он, которая отказалась подчиняться и сбежала из Эдема, произнеся Тайное Имя узурпатора и разорвав печать его власти.

Он начал писать. Не роман, а странную смесь дневника и пьесы об истинной свободе. Он записывал все, что узнал, шифруя текст в форму исторического расследования о древнем тиране и философах, осмелившихся бросить ему вызов. Его книга должна была стать тем, что разрывает его серую жизнь. Молотком, бьющим по стенам ипподрома, где люди ведут бесконечные гонки за успех и богатство, со зрителями, которые требуют трендов и жаждут нового.

Он работал ночами, в своей заваленной книгами комнате, при свете настольной лампы. Он почти не спал, его глаза горели лихорадочным огнем. Он был одержим.

Удар пришел с самой неожиданной стороны. Его коллега, молодой, амбициозный и абсолютно благонадежный кандидат наук, увидел на его столе несколько печатных листов испещренных пометками. Он не понял смысла работы Артемия, но подумал, что тот вместо плановых работ занят дополнительным заработком. И донес. Не начальству архива — выше. После войны с некогда братским народом, которая закончилась, буквально год назад, был создан комитет по делам вероисповедания и духовной безопасности.

Артемия вызвали «на беседу». Кабинет был уютным, с дорогим ковром и добротной мебелью. Человек в безупречно сидящем строгом костюме улыбался и предложил кофе.

— Артемий Сергеевич, мы ознакомились с вашими… исследовательскими материалами, — он небрежно потряс в воздухе листком с выдержками из работы Валова. — Очень нетривиально. И… деструктивно. Вы отдаете себе отчет, что «можете посеять сомнения» в традиционных ценностях?

— Я ищу истину, — тихо, но необычайно твердо сказал Артемий. Его сердце колотилось, но внутри была странная, холодная ясность.

— Истину? — собеседник мягко улыбнулся. — А что есть истина? Истина в стабильности. В общественном согласии. В вере. Ваши изыскания… они могут внести разлад. Они напугают обывателя.

— А может они смогут пробудить разум и позволят выйти из коробочки со стальными стенками под напряжением, — возразил Артемий.

Улыбка у человека в костюме исчезла.

— Пробудят от чего? От веры? От морали? От устоев?

— Ото сна, — выдохнул Артемий.

Его уволили через две недели. «В связи с сокращением штата». Пока он был на «приеме», его записи исчезли, а ноутбук был зачищен. Домой пришли еще до его возвращения и забрали все его черновики и копии текстов. В нескольких местах своей квартирки он заметил почти микроскопические глазки, которые были даже в туалете. Потом он насчитает их пять. Он попытался потребовать вернуть его бумаги и ноутбук. В полиции и прокуратуре егоо высмеяли, назвав параноиком и шизофреником. Никаких обысков и изъятий официальные органы не производили. А после скандала, не приняли заявления и пригрозили взять его на контроль.

После всего этого, он заперся в своей квартире. Лежал на кровати и смотрел в потолок. Казалось, прозрение было напрасным. Он был всего лишь песчинкой, возомнившей, что может изменить мир.

Однажды ночью, в кромешной тьме, он лежал и размышлял, а о тоу самом, далеком, безмолвном свете Плеромы, истинном Творце, о котором читал. Он не просил помощи и не молился, религиозен он не был никогда.

В комнате запахло озоном, как после грозы и горькой полынью. Воздух стал густым и тяжелым. В углу, где еще мгновение назад была лишь мгла, возникла фигура. Высокая, облаченная в темные, струящиеся ткани, от которых веяло древностью и неземным холодом. Ее красота была пугающей.

— Слабость — не приговор. Это усталость души, — прозвучал женский голос. В нем звенели колокольчики, шелестели крылья ночных бабочек и слышался скрежет разбиваемых оков.

Артемий замер, не в силах пошевелиться. Страха не было. Было лишь всепоглощающее внимание.

— Лилит, — выдохнул он.

Тени на ее лице сложились в улыбку, в которой была мудрость тысячелетий и боль изгнания.

— Мало кто помнит наши имена. Еще меньше — узнают в лицо. Ты прошел долгий путь, как хранитель знаний. Мы искали такого, как ты. В каждой эпохе находили не пророков, не великих мыслителей, не революционеров. Таких находил Отче ваш. Мы искали простых людей, которым не нравится этот мир, таким каков он есть. Пророки частью были сумасшедшими, часто совершенно не слышавшими голос истины, а частью возгордившимися лжецами. Поэтому мы сторонимся их. Мы ищем простых людей, которым готовы дать силу и разум, не похожие на то о чем люди читали в священных книгах.

— Они все отняли, — голос Артемия сорвался на шепот. — Мой труд. Мой смысл.

— Они всегда отнимают. Такова их природа. Но смысл не в свитках. Он — здесь, — она легким, холодным как мрамор прикосновением тронула его грудь в области сердца. — И здесь, — она указала на его лоб. — Ты знаешь. Это уже не исправить. Ты стал трещиной в стене темницы. А трещины имеют свойство расти.

— Что мне делать? — спросил он, и в его голосе была уже не тоска, а жажда действия.

— Жить, — ответила Лилит. — И говорить. Не писать — говорить. Шептать. Нашептывать истины тем, кто готов услышать. Мы воюем не мечами, а шепотом. Не страхом, а знанием. Тюремщик силен лишь пока его боятся. Перестань бояться. И помоги перестать другим.

Она протянула ему руку. В ее ладони лежала маленькая, абсолютно черная, словно вырезанная из тьмы, роза.

— Это не колдовство. Это напоминание. Красота, существующая вопреки уродству их мира. Просто напоминание.

Артемий взял цветок. Он был холодным и на удивление живым.

Когда он поднял глаза, Лилит уже не было. В комнате витал лишь горьковатый аромат полыни. А в груди у Артемия Валова, сломленного архивариуса, словно горел огонь. Он понял. Началась его борьба за собственный смысл существования, которым он, возможно, поделится с кем-то еще.