Трэш ,угар и Rock & Roll

Я не должен был там быть.

Нет, приглашение пришло, всё официально: "Приходи, поснимаешь". Но обычно в таких случаях я отказываюсь. Концерты, толпа, беготня с камерой — это молодняк любит, а мне уже не двадцать, чтобы толкаться локтями в фан-зоне. Но в этот раз что-то щёлкнуло. Может, знакомое название группы. Может, просто надоело сидеть дома.

Я приехал за час до начала. Метро, потом пешком через дворы, где пахло шаурмой и мочой в равных пропорциях. Клуб оказался старым бомбоубежищем, переоборудованным в культурный центр для тех, кому мало просто напиться — им надо напиться под гитару. На входе уже курили музыканты, узнаваемые по чёрным футболкам и отсутствующему взгляду людей, которые знают, что через час их будут рвать на части.

У меня был бейдж с жирной надписью "VIP" и доступом везде. Я чувствовал себя немножко попутанным, но приятно.

Внутри было темно, накурено и пахло потом, который ещё не пролился, но уже обещал это сделать. Я проверил камеру, пощёлкал затвором, привыкая к звуку. Первые кадры всегда дурацкие, руки не слушаются, глаз не ловит свет. Но потом отпускает.

— Ты фотограф? — спросил кто-то сзади.

Я обернулся. Рядом стояла Мария.

Я знал её в лицо. Ну, как знал — видел на фотках в интернете, читал посты, знал, что она концертный директор "Коррозии", что была замужем за Пауком, что вообще человек-легенда тусовки. Вживую она оказалась меньше ростом, чем я думал, и гораздо серьёзнее. Взгляд такой, будто она уже видела всё, включая то, что вы не захотите видеть никогда. В тусовке у неё была кличка "Богиня морга", и глядя на неё, я понимал почему — есть в ней что-то от женщины, которая знает цену жизни, потому что видела её обратную сторону слишком близко.

— Ну да, — сказал я. — Сегодня работаю.

— Я с тобой, — кивнула она. — Посмотрю. Давно не была просто в зале.

Мы зашли вместе.

Концерт начался ровно в девять, как по расписанию, хотя в этом жанре расписание — понятие условное. Первые аккорды ударили так, что у меня заложило уши, и я на автомате поднял камеру, ловя момент, когда свет падает на сцену самым хищным образом.

Дальше был чистый адреналин.

Я носился по залу как угорелый, щёлкая затвором, пробираясь сквозь толпу, которая уже через полчаса забыла, кто она и где находится. Люди прыгали, орали, обнимались, дрались в шутку и всерьёз. Я снимал лица — потные, счастливые, злые, пустые. Снимал руки, взлетающие вверх, как в последний раз. Снимал гитариста, который закрыл глаза и, кажется, молился прямо в струны. Снимал барабанщика, который лупил по установке с такой злостью, будто она убила его мать.

Мария стояла в стороне, у стены, и просто смотрела.

Иногда я ловил её взгляд на себе — она наблюдала, как я работаю, и кивала, мол, давай, норм. Это грело, хотя я не признался бы в этом вслух.

Где-то к середине сета я понял, что у меня затекла спина, а в ушах звенит так, что голоса людей слышны как сквозь вату. Но останавливаться нельзя — это как бежать марафон: если сбавишь темп, уже не догонишь.

Я выбежал в коридор, хлебнул воды из кулера и вдруг услышал, как кто-то орёт в телефоне за углом. Голос был женский, матерный и очень знакомый. Мария. Она кому-то впаривала, что билеты проданы, что денег нет, что "иди ты на хер со своими претензиями". Я тихо свалил обратно в зал, решив, что не видел и не слышал.

Последний аккорд упал в зал, как бомба.

Толпа взорвалась аплодисментами, свистом, топотом. Я сделал ещё несколько кадров — кланяющиеся музыканты, летящие в воздух бутылки, чьи-то счастливые слёзы. Потом свет погас, и наступила та особая тишина, которая бывает только после концертов — гулкая, наполненная эхом только что отзвучавшего шума.

Я выдохнул.

— Пойдём, — Мария возникла рядом, как из ниоткуда. — Там свои.

Бэкстейдж оказался маленькой комнаткой с продавленным диваном, парой стульев и столом, заваленным пустыми стаканами. Здесь уже кто-то был — музыканты, пара девушек с огромными глазами, какой-то мужик с фотоаппаратом (конкурент, блин), администратор с рацией, которая трещала каждые пять минут.

Марию встретили как родную. Обнимались, хлопали по плечам, кто-то сразу сунул ей в руку стакан. Она взяла, но пить не стала — просто держала, как атрибут.

Я скромно пристроился в углу, делая вид, что проверяю кадры на экране. На самом деле я просто слушал.

Разговоры были обычные: кто сколько собрал, какой звук был херовый на мониторах, где достать нормальный крэк на завтра, кто с кем спит, а кто уже нет. Жизнь текла своим чередом, простая и понятная.

— Слышь, фотограф, — позвал меня басист. — Иди сюда, выпей.

Я подошёл. Мы чокнулись. Водка оказалась тёплой и противной, но я сделал вид, что кайфую.

— Хорошо снимаешь, — сказал он. — Я видел, как ты носился. Глаз есть.

Я поблагодарил. В этот момент в комнату заглянул какой-то парень, совсем молодой, лет двадцати, с растрёпанными патлами и горящим взглядом.

— Ребята, — выпалил он, — у нас там квартира рядом, мы продолжение делаем. Приходите все! Там музыка, там... ну, всё есть. Придёте?

Музыканты замялись — им ещё инструменты грузить, да и устали, видно было. Но Мария вдруг встала.

— А пошли, — сказала она. — Я старая, а погулять хочется.

Она посмотрела на меня. Я пожал плечами — терять мне уже нечего, камера при мне, карта памяти полная, а дома никто не ждёт, кроме кота, которому плевать, во сколько я вернусь.

— Пошли, — сказал я.

Мы вышли в ночь.

Квартира оказалась в десяти минутах ходьбы. Обычная панельная девятиэтажка, подъезд с кодовым замком, который не работал, лифт с надписями и запахом кошачьей мочи. Мы поднялись на пятый этаж, и дверь нам открыла девушка с разноцветными волосами, которая на концерте стояла в первом ряду и орала так, что, наверное, охрипла до сих пор.

— Заходите! — заорала она. — У нас тут движ!

Внутри было тесно, душно и весело.

Комната, судя по всему, была общей в коммуналке или снималась на троих студентов. На стенах висели постеры старых групп, на полу валялись матрасы и подушки, в углу стояла гитара, а на столе — дешёвый виски, кола в пластиковых бутылках и печенье.

Народу набилось человек двадцать. В основном молодые, лет по девятнадцать-двадцать пять. Кто-то сидел на подоконнике, кто-то на полу, кто-то уже спал в углу, уткнувшись лицом в чью-то куртку.

Мария плюхнулась на диван, и через минуту рядом с ней уже сидел парень с гитарой, тот самый, который звал нас. Он что-то быстро-быстро говорил, а она слушала с полуулыбкой, кивая.

Я включил режим наблюдения.

Сначала просто стоял у окна, пил виски с колой (колы было больше, потому что я за рулём, хоть и не завтра), и смотрел. Потом достал камеру. Молодые заметили, застеснялись, но потом привыкли и перестали обращать внимание.

Я снимал всё.

Как парни спорили о музыке, чуть не подравшись, а через минуту уже обнимались. Как девушка с разноцветными волосами танцевала одна посреди комнаты, закрыв глаза. Как кто-то уснул прямо на столе, положив голову на руки, и ему было плевать. Как Мария курила в форточку, и ветер задувал дым обратно, а она смеялась.

Парень с гитарой всё не отходил от неё. Было видно, что он влюбился. Или не влюбился, а просто впечатлился — Богиня морга, живая легенда, сидит с ним на одном диване и слушает его бред. Для него это был, наверное, лучший момент в жизни.

— Слышь, — подошёл ко мне какой-то парень в растянутой кофте. — А ты правда с концерта? А покажешь, что наснимал?

Я показал несколько кадров на экране. Он ахнул.

— Охренеть! — сказал он громко. — Слышь, пацаны, идите сюда, тут фотки!

Вокруг меня собралась толпа. Листали, охали, просили скинуть. Я обещал скинуть завтра, когда разберу. Кто-то записал мой номер, кто-то добавил в телеграм. Я чувствовал себя звездой, хотя понимал, что это ненадолго.

И тут громыхнуло в дверь.

Не просто стук — удар. Так бьют или менты, или те, кому очень больно, или очень злые соседи.

В комнате повисла тишина. Кто-то истерически зашептал: "Мусора?!" Кто-то начал заметать бутылки под диван. Я машинально проверил, что камера при мне.

Девушка с разноцветными волосами пошла открывать.

На пороге стояла она.

Женщина лет пятидесяти в халате, надетом поверх ночнушки с медвежатами. Волосы в бигудях, глаза — как у Терминатора, но с похмелья и с ноткой безысходности.

— Какого хера?! — заорала она, даже не поздоровавшись. — Вы вообще охренели?! Третий час ночи! У меня муж с ночной смены пришёл! Я щас участковому позвоню, он вас всех выселит к херам!

— Наташа, извините, — залепетала девушка. — Мы тихо, мы уже заканчиваем...

— Тихо?! — Наташа сделала шаг в комнату. — Да у вас тут земля дрожит! Вы что, слоны? Я спать хочу, понимаете? Работать завтра!

Мария медленно поднялась с дивана.

Подошла к Наташе. Встала напротив. Две женщины — одна в халате и бигудях, вторая в чёрном, с идеальной осанкой и взглядом человека, который видел смерть и не моргнул.

— Извините нас, — сказала Мария спокойно. — Мы правда шумели. Давайте мы пива купим, и вы с нами посидите? Мир?

Наташа зависла.

Она явно не ожидала такого поворота. Обычно соседи либо матерятся в ответ, либо закрывают дверь, либо вызывают полицию. А тут — пиво. И приглашение.

— Какое пиво? — спросила она растерянно.

— Обычное, — улыбнулась Мария. — В палатке через дорогу. Там ещё работает? Я видела свет.

Наташа посмотрела на неё. Потом на меня. Потом на гитариста, который сидел с открытым ртом и забыл, как дышать.

— Стоять, — сказала она вдруг и вышла.

Мы переглянулись.

— Она пошла за пивом? — спросил кто-то.

— Она пошла за участковым, — сказал парень в растянутой кофте.

Я подошёл к окну. Через минуту из подъезда вылетела Наташа в халате и тапках и рванула через дорогу к палатке с шаурмой, которая светилась единственным окном во всём районе. Шайтан-палатка, где продают всё, что угодно, только плати.

— Ни хера себе, — сказал я.

— Я же говорила, — усмехнулась Мария.

Наташа вернулась через десять минут. Запыхавшаяся, раскрасневшаяся, с пакетом, в котором звенело.

— На, — сунула она пакет мне. — Держи. Только тихо. И дверь закройте.

Я заглянул внутрь. Восемь банок какого-то левого пива, две бутылки "Балтики 9" и шоколадка "Алёнка".

— Наташ, вы с нами? — спросила девушка с разноцветными волосами.

Наташа посмотрела на неё. Потом обвела взглядом комнату — молодые парни, гитара, полумрак.

— А посижу, — сказала она вдруг.

И села.

Рядом с гитаристом.

— Ты играешь? — спросила она, беря его за руку.

Парень побледнел.

— Ну... играю...

— Сыграй мне, — она положила голову ему на плечо. — Я люблю, когда играют. Я вообще свободная женщина. Могу с бабой, могу с мальчиком. Сегодня с мальчиками хочу.

В комнате стало очень тихо.

Гитарист медленно, очень медленно отодвинулся. Наташа подвинулась следом. Он отодвинулся ещё. Она — за ним.

— Наташ, — подала голос Мария. — А вы замужем?

— Ну и что? — Наташа махнула рукой, не отрывая взгляда от гитариста. — Муж спит. Он старый. А я ещё о-го-го.

Гитарист смотрел на меня глазами, полными ужаса. Я развёл руками — мол, сам как-то.

— Я тебе такой блюз сыграю, — мурлыкала Наташа, приближаясь к нему. — Ты не представляешь. Я в молодости сама пела. В хоре. Но потом замуж вышла, всё бросила.

— В каком хоре? — пискнул гитарист.

— В церковном, — вздохнула Наташа. — Скука смертная. А тут у вас... жизнь.

Она положила руку ему на колено.

Парень подскочил как ужаленный.

— Я пить хочу! — выпалил он и рванул на кухню.

Наташа посмотрела ему вслед с непередаваемым выражением лица — смесь обиды, охотничьего азарта и чего-то ещё, чему я не мог подобрать названия.

— Ушёл, — сказала она грустно.

— Наташ, — я присел рядом, протягивая ей открытую банку. — Давайте выпьем. За знакомство.

Она взяла банку, отхлебнула.

— Ты хороший, — сказала она мне. — А эти... молодые... не понимают своего счастья.

Я кивнул, соглашаясь. Спорить с Наташей в её состоянии было бесполезно.

Она просидела ещё полчаса. Выпила две банки, рассказала про мужа, который её не ценит, про работу, где она устаёт, про молодость, которая прошла, а могла бы и не проходить. Потом вдруг встала, поправила халат и направилась к двери.

— Пойду я, — сказала она. — Муж проснётся — убьёт. А вы тут это... не шумите сильно. Я позвоню, если что.

Она вышла. Дверь закрылась.

В комнате повисла пауза. А потом все заржали.

— Ты видел? — давился смехом парень в растянутой кофте. — Она же его чуть не съела!

Гитарист вернулся с кухни, бледный, но уже улыбающийся.

— Я думал, всё, — сказал он. — Думал, не отобьюсь.

— А ты не захотел? — подколола его девушка с разноцветными волосами.

— Я хочу жить, — отрезал гитарист.

Мария сидела на диване с видом кошки, которая только что наблюдала за очень забавной мышкой.

— Ну что, — сказала она, — весело у вас тут. Я аж помолодела.

Мы ещё сидели какое-то время. Кто-то снова взял гитару, кто-то танцевал, кто-то уснул. Я сделал ещё несколько кадров — уже почти на автомате, потому что глаза слипались, а пальцы не слушались.

В семь утра мы с Машей свалили в рассвет.

Город только просыпался. Где-то загудел первый трамвай, дворники шаркали метлами по асфальту, из хлебного магазина пахло свежим батоном. Мы шли по пустой улице, и наши тени тянулись за нами длинные, уставшие, счастливые.

Маша курила на ходу, стряхивая пепел в ладонь.

— Ну что, фотограф, — сказала она, щурясь на солнце. — Нормально поработали?

— Ага, — кивнул я.

В рюкзаке лежала карта памяти с сотней кадров. Половина — золото. Вторая половина — та самая жизнь, которую не купишь ни за какие деньги.

Мы помолчали.

— Дальше что? — спросил я.

— У меня дела, — Маша затушила бычок о край урны. — Встреча, разбор полётов. А ты?

— Спать. Потом разбирать.

Она усмехнулась.

— Думать после таких ночей вредно. Лучше просто жить.

Мы попрощались на перекрёстке. Она махнула рукой и нырнула в подземный переход. Я пошёл прямо, туда, где из-за крыш уже лезло солнце, обещая новый день и полное отсутствие сил его пережить.

Что было дальше с той квартирой, с молодыми, с гитаристом и с Наташей — я не знаю.

Может, они уснули там же, на полу. Может, гитарист всё-таки дописал тот самый блюз. Может, Наташа вернулась под утро с пакетом пива и никого не нашла. А может, муж всё-таки проснулся, вышел в халате и устроил разнос, который потом вспоминали весь год.

Я не знаю.

И, честно говоря, не хочу знать.

Потому что некоторые истории должны заканчиваться именно так — рассветом, усталостью и лёгким чувством, что ты был в эпицентре чего-то настоящего. Пусть и длилось это всего одну ночь.

А кадры я всё-таки разобрал.

Через неделю.

Наташа получилась отлично.