Трескун

Это должны были быть идеальные праздники. Уединённый домик с банькой на окраине Трескачёво, сугробы по крышу и настоящая тишина. Мы приехали днём: я, Лариска, Серёга и Танька. Местные встретили нас вполне дружелюбно, но их улыбки казались натянутыми, а взгляды настороженными. Впрочем, куда нам, городским, понимать деревенские нравы.

Старушка в пуховом платке, копошившаяся у колодца, при виде нашего джипа испуганно перекрестилась. Хозяин дома, передавая ключи, сунул Серёге в руку кусок чёрного хлеба, спичечный коробок соли и ржавый гвоздь.

— На всякий случай, — буркнул он, не поднимая глаз. — На печку положите. И после заката… лучше из избы не выходите. Мороз дюже крепкий.

Мы посмеялись тогда. Прям уж такой и мороз — минус десять. Но к вечеру температура за окном действительно изменилась. Столбик термометра уверенно пополз вниз, остановившись на отметке минус сорок. Поднявшийся ветер завывал и шуршал по стенам, словно живой зверь, ищущий лазейку внутрь.

* * *

Следующим вечером нас, как дорогих гостей, пригласили в деревенский клуб на новогоднее гуляние. Народу было много, музыка звучала вполне бодрая и современная. Только вот присутствующие вели себя как-то странно. Двигались резко и натужно улыбались. Я подошёл к местному заводиле Владу.

— Чего народ у вас какой-то дёрганый сегодня? Мороз, что ль так действует? — пошутил я.

— Не мороз. — прошипел он мне в ухо. — Это…Трескун. Жертву к утру требует. Чтобы год грядущий тихим был. Чтобы снег укрыл… всё лишнее.

Влад натянул улыбку и спрятал от меня свой странный взгляд. Потом сделал вид, что заметил кого-то знакомого, и быстро скрылся в толпе.

Вернувшись в дом, мы пили чай, смеялись и подшучивали над странностями местных. Танька, самая впечатлительна, вдруг выдала:

— А вы заметили, что все двери в деревне выкрашены в синий? Даже у сараев. И на всех странные железные засовы с внешней стороны.

Вроде и ничего особенного, но по спине пробежал холодок. Я вспомнил, что и наш дом был заперт на такой же засов. Но списал это на страховку от сильных ветров, которые, похоже, здесь не редкость.

* * *

В три часа ночи я проснулся от странного звука. Это был явно не ветер. Скрип, похожий на то, как трещит лёд под ногами на едва застывшей реке. Я подошёл к окну и ладонью растёр на стекле иней.

Посреди пустого заснеженного поля, освещённого лунным светом, стояло высокое и тощее нечто. Его тело, слеплённое из теней и спрессованного снега, колыхалось странным маревом. Лица не было — лишь тёмная впадина под ледяным капюшоном. Воздух вокруг него дрожал и, казалось, трескался от лютого мороза. Этот оглушительный треск и раздавался на всю округу.

Он не двигался, а просто смотрел. И я понял, что его безликий взор устремлён не на деревню, а именно на наш домик.

Пронизывающий ужас достиг кончиков волос. Хлеб, соль, гвоздь, засовы. Нас не приютили. Мы и были той самой «жертвой», что деревня отдавала духу в обмен на ещё один год покоя. Слова про Трескуна были не шуткой. Они были приговором.

Ребята спали. В панике я метнулся к двери и вдруг услышал, как что-то железное и тяжёлое ухнуло о косяк. Нас заперли. Намеренно заперли снаружи.

В окне что-то мелькнуло. Ледяной великан медленно поднял свою огромную, как гигантская сосулька, руку. От его пальцев по застывшему воздуху стремительно пополз иней. Он мгновенно добрался до стены, и окно покрылось плотной коркой льда. В доме резко похолодало. Дрова в печи зашипели и затухли.

И тогда послышался странный голос. Он был соткан из тысячи звуков: скрипа снега, шёпота метели, воя в трубе, стона замёрзших стволов деревьев. Всё это переливалось, пока не слилось в одну различимую фразу у меня в голове:

«Год… кончается… Отдай… последнее…»

Вдруг из спальни раздался крик Ларисы. Я бросился туда. Она стояла у окна, белая как снег, и заворожённо смотрела на улицу.

— Он зовёт меня, — прошептала она не своим голосом. — Говорит, я буду вечно красивой… как это узор на стекле.

Щупальца инея уже просачивались сквозь щели в раме и тянулись к её лицу. А она не сопротивлялась. В глазах Ларисы была пустота и странное блаженство.

Это и было то «последнее», что желал дух. Не жизнь, а радость, тепло и память — то, что делает человека живым. Трескун забирал душу, оставляя лишь вечную, прекрасную оболочку, словно ледяную куклу. Так, деревня из года в год кормила духа, заманивая чужаков объявлениями об «идеальном новогоднем отдыхе».

Я не помню, как схватил с печки тот самый ржавый гвоздь и вонзил его в ползущую ледяную паутину. Раздался звук треснутого стекла. Иней отступил, и в окне на миг снова показалось поле. Трескун по-прежнему стоял там. Но теперь его ледяной лик был обращён прямо ко мне. И в этой пустоте я прочёл бездонный, ненасытный голод. Обещание, что утро для нас не настанет.

Стрелки часов над кроватью вдруг дёрнулись и побежали вспять, к полуночи.

Петля кошмара замкнулась. У нас снова есть время до боя курантов. Но за окном — минус сорок, двери наглухо заперты, а деревня Трескачёво, притворяясь спящей, уже отпраздновала нашу гибель. Они молятся, чтобы к утру с нами было покончено. Чтобы сытый Трескун уснул до следующего декабря.

И теперь я не знаю, что страшнее: ледяное прикосновение пожирающего духа или тихий, всеобщий вздох облегчения, который повиснет над деревней, когда мы умрём.