Третий посланник: Remake

Если бы не Акинна, Леонид ни за что не оказался бы в этой дурацкой ситуации. Не сидел бы сейчас в роскошной зале, не ждал бы ужина с герцогом и не ломал бы голову над тем, что ему сказать.

Роман Себин, первый посланник на этой планете, говорил прямо: делать там нечего. Совсем.

– Представьте, – Роман как-то раз выступал перед другими посланниками на орбитальной станции, – что мы с вами вдруг застряли в развитии где-то в районе земного двадцатого века. До Первой мировой. И никаких войн после этого не было.

Станция висела на геосинхронной орбите над Землей. Для тех, кто смотрел на небо из бывшего Новосибирска, она казалась неподвижной точкой – кончик карандаша, застывший в вышине. Внутри станция вращалась вокруг своей оси ровно с той скоростью, чтобы повторять земной цикл дня и ночи. Когда Европа просыпалась, просыпалась и станция. Когда Гринвич засыпал, на станцию заступали ночные смены.

– Представила, – отозвалась Елена. – И что?

– Вот так запросто? – Роман усмехнулся. – Вам не кажется, что людям было бы сложно остановить прогресс? Корпорации бы с ума сошли – индустриализация удешевляет труд. А акиняне... – по залу пробежали смешки, – они взяли и всей планетой решили не развиваться. Чтобы не ссориться и не воевать. Да, у них там послевоенная мелиорация, детки подрастают, производство потихоньку идет. Но всё так медленно, так неохотно... Будто сговорились.

Роман в своем узком пиджаке напоминал богомола. Семья Себиных – ученые до мозга костей – всегда оказывалась на новых фронтирах первыми. Луна, Марс, пояс Койпера... Роман родился на корабле посреди черной пустоты, вырос в ней и собирался в ней же умереть.

– Но так сговориться невозможно! – не выдержал Леонид.

– Возможно, Леня. Может, и негласно. Они ушли в себя. Все эмоции внутри, снаружи – пустота. Снаружи у них разруха и бесплатная энергия из молний, а внутри – по их словам – всё замечательно. Только к Тысячелетнему Пакту присоединяться не хотят.

– Почему?

– Не верят нам.

– Если бы ты историю Акинны учил, – Елена глянула недовольно, – знал бы про две Войны.

Елена была старожилом среди посланников. Двенадцать колоний, пять церемоний первого контакта – и при этом она выглядела ровесницей Валерия Петровича. Сверхсветовые перелеты здорово тормозили старение, но Валерию Петровичу повезло меньше: он засиделся на станциях и на Марсе, состарился быстрее.

– Про Войны я знаю, – Роман ответил с нажимом. – Иначе меня бы туда и не отправили. Тут другое... После каждой войны мы на Земле отстраивались заново. И через пару лет обгоняли прежние темпы роста. Разве не так?

– Так, – кивнул Леонид.

Он выглядел старше своих лет. Может, из-за старомодных очков, может, из-за привычки вкалывать без продыху. Леонид закончил Университет имени Ломоносова, выучился на экзопсихолога – специалиста по космической психике. Работал на урановых месторождениях Марса, на гелиевых разработках Луны. И всю жизнь его тянуло к необычному: животные Солькеля, растения Гиллены-5, игра теней чужих лун...

– Вот, – продолжал Роман, – а на Акинне решили, что восстанавливать почти ничего не надо. Война с синтетиками – Первая. Война за ресурсы – Вторая. И попадаешь туда будто в конец девятнадцатого века. Рассказываешь о звездах, о Пакте... а тебя слушают по-другому.

– По-другому? – не поняла Елена.

– Там ждут второго Пришествия. А если про Землю заикнешься, про корабль в лесу... смотрят как на сумасшедшего.

– Хорошо, если только смотрят, – подал голос Валерий Петрович. До этого он молча следил за инфоэкранами на стене. – Помните Довлатова? Поработил целую планету, просто показав аборигенам пару фокусов. А отчет Павленко? Десять лет в психушке. Протокол Контакта не правили сотни лет. И ошибка именно в этом.

За бортом станции кувыркался космический мусор – будто отдельная форма жизни. Сталкивался, отталкивался, выделывал пируэты.

– Валерий Петрович, – Елена оборвала его, – вы говорите о ветке, на которой мы все сидим. Её не пилят.

– Протокол устарел, – не унимался тот. – Отчеты Довлатова, Павленко, Трубецкой, Лаврентьева... Они ясно показывают: с инопланетянами нужно жестче.

– Протокол контакта – самое гуманное, что придумало человечество за тысячу лет, – Роман поискал поддержки. – Усыпление Карлькона – это было гуманно?

– С одной стороны, мы не хотели... – начал Валерий Петрович.

– Мы вечно не хотим, – Роман резко развернулся, полы пиджака едва поспевали за ним. – Не хотели распространения вируса с Карлькона, хотя можно было придумать что-то получше. Не хотели запрещать наркотики с Гиллены-7, хотя без этой торговли колония превратилась бы в пустыню. Не хотели уничтожать атмосферу Земли – но сделали. Тяжелые решения... А Протокол – это верх гуманности. Квинтэссенция сострадания.

– В чем гуманность? – спросил Валерий Петрович. – В чем сострадание?

– Заставить инопланетян поверить, что в небесах есть кто-то кроме их богов. Не быть громом среди ясного неба... стать другом и братом. Разве не братья мы все?

Роман задел больную тему. Психолог Энрико Гэсс сформулировал парадокс: с одной стороны, вселенных много, планет много, законов развития – тьма. С другой – все контакты показали одно: нет никакой иной разумной жизни, кроме человека. Первая встреча с инопланетянином ничем не отличалась от встреч Колумба с туземцами. На каждой обитаемой планете сидели хомо сапиенс, братья по ДНК. Шок сменился принятием, а лучшие умы задумались: кто же нас всех создал?

– Да, братья, – ответил Валерий Петрович. – Только мы – старшие. У старших есть право учить младших.

Роман прищурился:

– Хочешь стать для них богом? Я правильно понял? Не зря ты Довлатова вспомнил. До Протокола можно было своевольничать на колониях.

Туземцы считали посланников шарлатанами. Посланники выглядели точно так же, говорили на их языке, но твердили о каких-то звездах и Пакте. Сергей Довлатов отключил связь, включил земные технологии и установил диктатуру. За ним, конечно, выслали патруль, но с опозданием. Пришлось устраивать переворот и свергать самопровозглашенного мага.

– Довлатов был психом, – Валерий Петрович уронил голову на руки, заговорил в стол. – Показал юной планете волшебство... захотел стать богом – и стал. А я твержу о скорости. Пока мы вбиваем в головы братьев наших меньших, что есть другие миры, проходят десятки, сотни лет.

– Таков Протокол, – подвел черту Роман. – На Акинне, где ждут Пришествия, мы не можем его устроить сами. Пусть ждут. Опыт показывает: Протокол эффективен. Никаких сотен лет – максимум одна сотня.

Валерий Петрович медленно встал, устало рассмеялся:

– Они ждут бога с неба, ты понимаешь? Все ваши разговоры они воспримут либо как проповедь, либо как ересь. Пока выходит второе.

– Протокол есть Протокол, – отрезал Роман. – Будем гнуть свою линию.

Валерий Петрович вздохнул и вышел – сказал, что скоро ужин.

– «Гром среди ясного неба», – повторил Леонид. – Забавно. У акинян вся культура на громе и молнии построена.

– Ты один оценил мою шутку, – Роман слабо улыбнулся.

Леонид запомнил этот разговор. После встречи он подошел к Роману и сказал, что хочет на Акинну.

– Я язык уже знаю, заявку подал...

– У тебя все шансы. – Роман улыбнулся шире. – Знаешь почему? Потому что туда больше никто не полетит. В этот край, где солнце вокруг земли ходит, а не наоборот. Где говорят гортанью. Где молнии долбят каждую секунду, а солнца почти не бывает. Где ждут пророка, но не верят, что пророком можем быть мы... Добро пожаловать!

Если бы не увлеченность Акинной, Леонида бы здесь не было. Пару лет назад он наткнулся на отчеты по этой планете. Его поразило всё: история, пестрота мира. Первая Война с синтетиками смела все технологии. После Второй Войны ремесленные дома поделили территории. Молнии били одна за другой. Флуоресцентные насекомые собирались в причудливые фигуры. Язык состоял из гортанных звуков, эмоции в нем выражались словами, а не интонацией. Ни Гиллена-5, ни Солькель не могли таким похвастаться.

– Тебе там не понравилось, – сказал Леонид. – Я попробую.

– Пробуй. Акиняне непробиваемые. Ну и язык... – Роман выдал пару гортанных звуков и вышел, оставив Леонида одного.

И вот теперь Леонид сидел в роскошной зале дома Кузнецов и вспоминал тот разговор. Странно, что Роман даже не пытался его отговаривать. Миссия посланника – тяжелая ноша. Особенно там, где с неба ждут только пророка и больше никого.

За окном тянулись пустынные степи Милола – единственного материка Акинны. Воронки Второй Войны до сих пор пятнали землю. Название материка на местном звучало как «Иуоу», но земляне договорились вставлять между гласными «л» – так привычнее. Степи подступали к самому поместью, но внутри владений всё было ухожено, засажено культурами для мелиорации. Солнце – Кхага – и две бледные луны катились к горизонту. Скоро небо затянет тучами, начнется аффель – время бурь и молний.

– Входите, – слуга в длинном костюме пригласил Леонида в гостиную.

Слуга не выразил ни единой эмоции. Ни телом, ни лицом, ни движением. Появился из двери бесшумно, исчез так же. По стенам вились узоры молний, тени играли в них. Герцог стоял у стены, полы парадного костюма стелились по полу. Длинные волосы падали на виски, бакенбарды выглядывали из-под них, лицо от этого казалось еще более овальным.

– Вот и вы, Йоонитх, – герцог Конкун произнес имя Леонида на местный манер и поклонился. Руки здесь не жали. – Да примете вы благословение Пророка.

Дом Кузнецов – богатейший из всех ремесленных домов. Миссия начала работу именно здесь. Роман предупреждал: герцог Конкун и слушать не станет о Пакте.

– Вы говорите, что спустились с неба, – лицо Конкуна оставалось бесстрастным, окончания слов звучали равнодушно, – так же, как и ваш друг Оман.

– Да, герцог. Мы с Оманом из одного места.

«Амгунтун» – так звучал титул правителя на акинском. Разведка пятьдесят лет назад перевела это как «герцог», решив, что ближе всего к земному понятию. «Ам» – глава, «гун» – ремесленный дом, «тун» – эмоция. Акинский язык встраивал эмоции прямо в слова. «Амгунлин» – герцог, который успокаивает. «Амгунка» – герцог, которого я рад пригласить. Леонид поначалу удивлялся: почему нельзя просто выразить чувство голосом или лицом? Потом понял: акиняне не любят показывать, что у них внутри. Им проще сказать пустыми словами.

– И это ваше «одно место» – это...

– Пакт планет.

За окном догорал короткий погожий денек. Тяжелые облака наползали, играли в салки, приближали аффель – двадцать дней молний и шторма. Цехи и артели дымили трубами напоследок, стараясь создать свои облака. До бури работу надо свернуть.

Давно отгремели пушки Второй Войны. Бомбы изуродовали Милол, но выжившие объединились. Теперь предприятия ремесленных домов восстанавливали континент. Поначалу дома жили мирно – слишком слабы были. Но чем больше сил набирали, тем сильнее росли аппетиты. Кузнецы прибрали к рукам посевные поля и уцелевшие фабрики, стали богаче всех. Герцог Конкун помогал восстанавливать снабжение, а заодно расставлял своих людей повсюду. Скоро он держал на крючке почти всех крупных правителей.

– Все планеты, что ходят по нашему небу, объединились? – герцог сел за стол, убрал волосы за уши. – Зачем? Когда нет облаков, молнии не бьют. Объединение – это лишние рты. Это потеря власти. Это гибель... Оман так и не смог мне объяснить.

– Это вопрос выживания, герцог, – Леонид сел напротив, поправил очки. Стол был длинным, приходилось следить за лицом Конкуна. – С этим я и пришел.

Герцог щелкнул языком – слуга понял: пора подавать.

– Хороший вопрос, Йоонитх. А как там Оман? Он заходил ко мне зим двадцать назад. Говорил, какие мы упрямые...

«Йоонитх» – ближайшее к «Леониду». «Оман» – к «Роману». Акиняне не знали букв «л», «д», «р», все звуки сдвигали к гортани. Сейчас герцог сказал «Оманкин» – «Роман, который мне должен».

– Вы считаете, мы нуждаемся в вашей помощи? – осторожно спросил Леонид.

Слуги расставили чаши с мокрыми полотенцами, тарелки с едой. Фрукты не по сезону, южные деликатесы. На Акинне сначала вытирают руки, потом едят. Леонида до сих пор мутило от еды руками. И от того, что лица вокруг ничего не выражают. И от мысли, что великие дома не верят в Пакт.

– Ваши речи с Оманом – ересь. Вы считаете, что не солнце вокруг Акинны, а наоборот? И говорите о выживании. Вашего, я так понимаю?

– Нашего.

Леонид сказал «алькукн» – «нас, занятых общим делом».

– Каким таким делом? – Конкун облизнул палец.

– Пока никаким... – Леонид откусил фрукт. – Оман не смог объяснить, говорите? Выживание не в прямом смысле. Это обмен навыками, историей, языками, технологиями. Объединение – не гибель. Обогащение – вот выживание. Вы и я – мы ведь люди.

– Насколько я могу судить... да. – Герцог усмехнулся окончанием – «суждение, которое смешит», – но лицо не дрогнуло. – Разница лишь в том, что я честен. А вы лжете.

«Маальхин» – ругательство, допустимое в обществе. «Ты, который обманывает меня».

– Почему вы думаете, что я лгу?

– И вы, и Оман. Вы почти такие же, как мы. Только эмоциональнее, экспрессивнее. Извращенцы, одним словом. Может, вы из охилли?

Так называли восточные племена у Океана. Ремесленные дома не связывались с ними – лишний балласт.

– Нет, я не из охилли.

– Все равно... – Конкун отправил кусок в рот. – Кхага вращается вокруг Акинны, мы в центре вселенной. На других звездах жизни нет, Церковь доказала. Вы ведь не прилетели со звезд, признайтесь.

– Простое объяснение, – кивнул Леонид. – Пророк должен прийти с неба, и только он может прийти оттуда?

– Я не слишком религиозен. Но в курсе мироустройства. Акинна – центр, всё вращается вокруг нас. Вас учили иначе?

Леонид пожал плечами:

– Видимо, иначе. Оман показывал вам наши устройства?

– Телеграф и огниво поменьше наших. Не удивили.

– Нам запрещено делиться бóльшим...

– Можно подумать, там, откуда вы, не слышали о Первой Войне. Вы с севера? Знаете, тысяча молний может ударить за ночь, но смертельной будет одна... Чего вы хотите?

– Чтобы ваш дом, как самый преуспевающий, проявил интерес к Миссии. Позволил провести церемонию контакта.

Леонид использовал «гунаан» – «ремесленный дом, за которым не угнаться», – играл на самолюбии. Лицо герцога не изменилось.

– Если это правда, почему не приземлиться нам на головы? Вот и контакт.

– Протокол запрещает. Это нарушило бы свободу воли.

Герцог поднял брови. Первая эмоция за весь вечер.

– То есть... мне надо сказать «ладно, прилетайте», и вы спуститесь?

– Не сразу. Через зиму-полторы.

– Почему?

– На орбите только наблюдатель. Нужно вызвать официальных лиц...

– ...Хорошо, ждем зиму-полторы. А потом прилетят небесные дома и начнут выкачивать ресурсы, жениться на наших женщинах, гадить на наши земли? – Герцог вытер руки полотенцем. Разговор окончен.

– Совсем не так. Взаимная выгода...

– ...Наша сторона не заинтересована. Умники развязали Первую Войну. Рост производств – Вторую. Ваше прибытие, если оно правда, приведет к Третьей. Были бы облака, а молния найдется. – Конкун щелкнул языком и вышел, волоча полы костюма.

Из дверей вынырнули слуги, мгновенно убрали со стола. Тарелки, полные еды, исчезли. Даже ту, что стояла перед Леонидом, унесли. Он остался сидеть за пустым столом. Узоры туч и молний на стенах ловили последние лучи Кхаги. За окном зашумел ветер – ранний аффель принес прохладу.

– Конкун не станет вашим союзником, – раздался нежный женский голос. Откуда – непонятно.

– Мне нужен тот, кто кивает, – Леонид употребил слово «союзник» с окончанием от другой фразы – «друг, который одобрительно кивает».

– Неплохой каламбур, – из дальней двери вышла девушка. Короткая стрижка, темное платье, на щеках точки – знак высокого довоенного ранга. – Значит, вам нужно только разрешение герцога?

– Да. Только кивок.

– Он не поверит. – Девушка села на место Конкуна. – И не поверит никогда. У него своя игра. У всех свои.

– А у вас? – Леонид откинулся на спинку стула, поправил очки. – Я думал, эти точки уже не носят.

– Я люблю историю. Глупый макияж... Но он напоминает мне кое о чем. А вы...

– ...Леонид.

– Я знаю. – Девушка прищурилась. – Произнесите настоящее имя.

– Ле-о-нид.

Она подалась вперед. Лицо осталось бесстрастным – как у всех здесь, – но в движении скользнуло что-то живое.

– Красиво. Необычно... – Она попыталась повторить, запнулась. – Не получается.

– Привыкнете. Ваш язык привыкнет, как привык мой.

– Меня зовут Альна. Я герцогиня дома Кузнецов. Оман рассказывал обо мне?

Леонид напряг память.

– Нет.

– Наверное, не счел нужным. В нашем доме вам не помогут.

– Я понял, но...

– И ни в каком другом. – Голос мягкий, но настойчивый. – Не ждите помощи.

– Я буду пытаться.

– Игры слишком важны для этих людей.

– А для вас?

– Моя игра – помочь вам.

– Зачем?

– Разве у игры есть причина? Играют, потому что это приятно. Не у каждого облака только одна молния.

– Вы верите мне?

– Верю.

– Поможете договориться с другими домами?

– О чем?

– О контакте.

– Вы, как и Оман... – Альна закрыла глаза. На веках тоже виднелись точки. – Летаете в облаках.

Леонид встал.

– Ищите помощи у еретиков, – сказала она, приоткрыв один глаз.

– У кого?

– Расклад простой. Домам контакт не нужен – не хотят терять власть.

– Но они не потеряют, это взаимная выгода...

– ...и не верят вам, – продолжила Альна. Лицо – каменное. – Народу контакт не нужен – они ждут Пришествия. Но ждут так сильно... – она улыбнулась словесно, сказав «ожидание, которое смешит», но внешне не шелохнулась, – ...так сильно ждут, что если оно случится, не поверят. Это сказка. Миф, которым тешат себя. Думают: скоро грехи простят, войдем в небесное царство.

Леонид изучал историю Акинны и видел сходство с земными религиями. К двадцать первому веку на Земле церкви научились жить мудростью, а не страхом перед богами. Религии уступали место синтезу науки и духовности. Космос раздвигал рамки. На Акинне же застряли в Средневековье – ждали пророка, ждали суда.

В гостиной резко потемнело. Глаза Альны будто горели во тьме.

– Ни народ, ни дома вам не помогут. Ваш выход – еретики. – Она встала, поправила платье. – Найдите их.