Третий рейс

За камбузом сильный ветер, в окно бьёт шрапнЕль холодного дождя.

- Боря, подай мне вон ту кастрюлю, - звучит голос жены и она отворачивается ещё до того, как я поднимаю глаза. – Найдёшь?

- Да, - глухо отвечаю, и бросаю взгляд на ряд посудин.

Мне всегда казалось, что в моей внешности сидит какое-то глупое выражение. Особенно, когда я оборачиваюсь на просьбу кого-то, или чего-то, и в то время, когда я ещё думаю о чем-то своём.

«Чудак».

Теряясь в разнообразии кастрюль, спрашиваю:

- Какая из них?

- Милый, ну та, - позади тебя.

Мне приходится сделать шаг в сторону, где я стоял три секунды тому, чтобы сориентироваться на нужную вещь. Выбираю.

Подношу огромную стальную кастрюлю, держа ее перед собой обеими руками, и долго стою за спиной жены.

Она, кажется, совершенно забыла, о чем просила и продолжает нарезать овощи.

О чем она могла думать? О том, как я противен ей, как она мне? С каких пор?

Ее широкая спина непропорциональна другим частям тела, содержит маленькую головку с узким лицом рыжей короткой причёске.

Когда она приподнимает брови - мелкие морщины сухой рябью растаскиваются по лбу, и лицо странным образом все более-более (более того) обесцвечивается, и становится безыскусным.

За что я любил ее когда-то? Не знаю.

«Нет, не за что зацепиться, совершенно нет».

Она знает, как я не терплю этот ее вечный бордовый, простиранных до дыр вида гнилых яблок, сарафан. И промасленный воротничок на ее мясистой шее... И не подозреваю, что она специально носит его, дабы дразнить.

От неё тянет характерным запахом неприязни, отторжения, и – вечным: гнилыми, гнилыми фруктами.

Воротит.

«За что я мог любить ее?»

И задачка: ее ведь тоже от меня отшатывает. И это никак нельзя не видеть.

Но с кем ей-мне общаться? С кем ей-мне находиться рядом? Кому - вопросы?

А вопросов - было.

Когда огромный танкер класса Large/Long Range [Ларж Лонг Ранж] , бродящий месяцами по океану, найдёт причал?

Почему команда состоит всего из трёх человек: меня, жены Раи и капитана, которого никто никогда не видел?

Испариться, сгинуть бы, как пар, вон тот, - струящийся томными волокнами из кипящих кастрюль, упирающийся в потолок. Прямо здесь исчезнуть в пространстве просоленного воздуха кухни. Выбежать прочь, устремиться ли, куда глаза глядят, и тогда, может быть - смысл?

«Появится смысл?»

Глаза упираются бездонные лохмотья океана, бушующего за бортом, гиацинтовое небо - за иллюминатором и почивший блик солнца, чешущийся о стекло.

- Ну, что стоишь? Поставил, иди.

Она кратко оборачивается и лишь блестит краешком косого миндалевидного глаза в привет мне, отворачивается снова, усмехается.

Ах, если бы точно знать, что в этой усмешке есть? Доброе, злое, оборотное?

«Что?»

И тридцати ведь процентов не наберётся благОго.

«Отчего я так чувствую себя разбитым? Будто я есть и не я. И все, что происходит – не моё. Как же это может быть?»

Я ставлю кастрюлю, обжигаясь током холодно-мертвенного голого плеча жены, ретируюсь немедленно.

А ведь стоило задержаться, посмотреть, заглянуть - в неё.

«Мне часто кажется – я упускаю именно эти моменты истины, когда нужно пересилить себя, столкнуться со своей волей и улыбнуться наперекор - себе. Удивить, шокировать мою Раису. Возможно, тогда она поймёт, что я хочу знать ответы на все мои-ее вопросы.

«На все вопросы».

Внутреннее противоречие характера и практичности чокаются бокалами грузного старого вина где-то в крюйт-камере, сходясь в одном и том же тупике эпизода, - узнать, узнать, узнать.

«Сказать, сказать, сказать».

В который раз, оставляя позади прожитОе, я клянусь, что усмехающуюся натуру выявлю, и тайное выражение и все, и все, и все-равно - выведу на чистый пруд. И тогда - станет легче.

«И смысл...»

Танкер класса Large/Long Range [Ларж Лонг Ранж] толчётся в волнах океана, подбрасывая человеческую тушку едва ли ни кверху, но - в несколько сантиметров всего. И оттого создаётся ощущение некоего подташнивания, головокружения, как на раззадоренной качели, когда ты в свободном падении опасным маятником летишь вниз.

- Что ты?1 – Маленькая голова жены с удивлёнными глазками обращается ко мне. – Чего задумался-то?

- Ничего не задумался.

- Приправу в суп класть?

- Не знаю…, только не ту, что в прошлый раз.

- А вот уж этого-то и того мало осталось. В прошлый раз базилИк был. Я бросила совсем чуть. Вкусно ж было?

Она засмеялась, как заскрипела что-то в ней.

Я глядел ей под ноги.

Казалось оттуда из плотных, едва умещавшихся ступнЕй в кожаных тапках раздавался топающий звук даже когда она стояла на месте.

- Мне этого не нужно, - сказал я.

- Что не нужно?

- Я хотел тебя спросить…

- Хорошо. – Она отворачивается, как правилом, отмахивается рукой на мой задыхающийся вид. Забрасывает что-то в рот, скрипит челюстью. То, что заброшено, там пищит и просит пощады. Губы набираются влаги.

Я не могу оторваться от этого зрелища, не могу, не умею.

«Почему?»

- Скоро катер придёт, и запасы тогда пополним, - передаёт она, увлечённо засовывая, так, между прочим, еще, оставшийся кусок моркови в рот и прожёвывает тщательно. Хрустят скулы.

- Этот тот, который приходит раз в два месяца?

- Ага.

- Рая, - спрашиваю и чувствую, как во мне вдруг срывается Дух скорбью и жажде встретить живых настоящих людей, хоть кого-нибудь, чтобы хоть кто-то мне что-то сказал и был бы рад мне не так Рая, по-другому.

«Вот такое вот пожелание».

- Давай уйдём с ними, а? - Повторяю я, который уж раз.

- С кем? – Тысячно чувственное мною искреннее удивляет ее, а в глазах - древесный уголь.

- С теми ребятами, Раечка, давай! Что возят нам продукты каждый раз, а? В том продуктовом катере и уйдем.

«Послушай же, не притворяйся, не притворяйся, послушай же!» - Молча молю я. И она видит это.

И мне хочется верить, верить, видеть, что моя женщина способна сочувствовать мне, сопереживать, она может понимать, может разделить неясную тоску мою, ужас бессмысленного существования на этом пустом дьяволом танкере в вечном скитании.

- Мы не можем уйти отсюда. – Слышу привычный краткий ровный ответ. – Ты знаешь. Нужно держать рейс. И потом, ты уверен ли, что те ребята не ссадят тебя где-нибудь совсем не в твоём воображаемом эдаком, фантастическом, скажем так, месте, а? А где-нибудь ссадят эдак среди пальм-сосен, на каком-нибудь необитаемом, полупустом острове, а?

- Каком ещё острове, Рая?

Жена разворачивается, прячет за поясницу руки, опирается ими о пошатнувшийся разделочный стол. В глазах - мерзкая ирония, которая одновременно является шарадой для меня, загадкой.

Ее локти елозят по столу. Нож внезапно соскальзывает с края и падает на пол с плоским цокотом промежуточной пластины. Жена вздыхает, опускается за ним, поднимает, стучит ручкой по столу и продолжает держать нож в руке. В глазах – суровая ирония.

«Да, на смех я или что!?» - Душу встряхивает.

Мне хочется сказать этой женщине в глаза, сказать - да, может быть, любимой когда-то, может быть, хорошо - пусть, когда-то…: как ненормально я сейчас живу и даже не живу – существую, рассказать о том, как я, на самом деле отношусь к ней, и ко всему, всему, всему, что это происходит.

«Любовь - короткое замыкание с чем-то, кем-то?»

«Океаном, женой, самим собою?»

Короткое замыкание и не более того...

«Довольно ж!»

Я хочу рассказать честно, что не могу разобраться ни в чем, в своей голове не могу разобраться, туман. Громкое чувство приходит на помощь – бездонная пауза, застывшая в лёгких и вопрошающие уста - немые.

- Ты забыл, откуда у тебя синяк-то на шее? – Прерывает она густое молчание.

- Случайность…

- О да, случайность! Матрос дал тебе по шее и убил бы, черт тебя, если б я не вмешалась. Помни! Случайно, ха! Ничего себе – историйца! Сделал бы ты хоть ещё шаг! Да мы б с тобой сейчас и не разговаривали б!

Она смеётся.

- Ты думаешь так?... – Я сверлю глазами.

- Да, дорогой! – Рая понижает тон, - ещё б полслова, и каюк тебе. Точно. Гарантирую.

- Зачем же он лез драться тогда первым?

- Да-а, - продолжая обдумывать свои собственные слова, бубнила жена нараспев, - уби-ил бы, и ему-у бы ничего не было.

- Но почему же? Он говорил со мной нашим родным языком! Он понимал все, что я хотел сказать и, наверное, ответить даже.

- Он не мог говорить с тобой. Не выдумывай.

Мою усмешку она заметила.

- Или говорил? – Она оттолкнулась от поверхности стола, задевая лезвие ножа локтем и тот скрипнул рукояткой странно.

- Он говорил тебе что-то? – Рая уставилась на меня, подбоченись, - говорил?

«Если вся эта громоздкая машина, всей этой моей женщины да двинет на меня – то…!»

Огромная животная фигура с крупным фюзеляжем, висячим животом, бройлерской костью торчащей из грудИны вперёд, низко посаженной ящерной головой на толстенной шее. Ох-го!

«Я никогда и пальцем ее не трогал, но если…»

И вот, вновь - бездонная немота между нами, и моя - затухающая в лёгких...

А в душе задачник открыт: «На-ко, прочитай!»

- Ну, так, он сказал тебе что-то, да? - Повторила она вопрос утвердительным тоном и смягчившись чуть, - да ничего он тебе не говорил.

- Но! - Пробовал возразить я.

- Что-о?! – Смех исказил ее лицо, зубы оскалились, - чт-то-о-о!?

- Он выругался нашими словами, черт возьми!

- И эти слова были: «черт возьми», да?

- Нет!

- Ну-у-у?!

«Зачем серьёзное выражение, которое я видел не раз в подобных перепалках? Зачем такая непритворная ложь?» Капля солёной воды в моих слезах.

- Шучу-шучу, ладно. Дуралей ты, дурашка, дурачо-ок. Шут.

Она отвернулась самым независимым легко-масляным способом, провернувшись на широкой пятке.

Что-то одёрнулось в моем мире, он пошатнулся, - мир этот.

Но я сделал, я – решился! Воодушевлённый шаг вперёд, вперёд – р-раз! Я затараторил эмоционально, волнительно, невпопад, расплёскивая руками перед собою и в самое ухо ей крича:

- Я не буду больше жить в полутьме, не буду! В куче этого чёрного океана. Гадкого! Я не ста-ану больше!

Она лишь рассмеялась. Она даже не обращалась ко мне своим смехом, смеялась в паслён чищеной картошки, смеялась так, что чуть не рыдала.

- Мы живём целый год, год, тупой год, где?! - Кричал я.

Мой взгляд уперся в тело пустой сковороды позади нее, запёкшейся слюной каши по нечисто вымытому краю ее.

«Когда-то что-то обычное станет моим оружием обязательно. Что-то наверняка очень обычное».

И что-то держало меня за руку позади, временно. ОНО, - обида.

- Живём…, - продолжал я сам, сам манипулятивно спокойно принимаясь лгать, - плывём… Ты ведь хочешь жить на суше, счастливо, хорошо, по-людски, правда ж? И…и эта компания какого-то странного капитана – зачем она нам? Которого никто никогда не видел. Зачем нам призрак, крадущий нашу с тобой жизнь, зачем, а?

- Ох, хитрец какой! Да, я лично видела капитана. – Ответствовала она на мои невысокого стиля словосочетания, укладывая аккуратно перед собой потасканную тряпочку. - Вполне даже, очень даже приличный человек.

- И что? И кто он такой, на самом деле? Как он выглядит?

- Кто он, что он… Как выглядит… Какая разница? – Передразнила жена. – Ты гляди ж, ты какой! - Она поджала хлюпкие губы, готовые ужиками меняться каждую секунду передо мной, извиваться, сдерживая хитро следующее слово, но – вот-вот…

«Я хотел бы сегодня больше всего на свете, чтобы она раскрылась. Непременно!»

«Я хотел бы».

Но Рая дАвится, не проронить бы лишнего слова.

«Дать бы высказаться КАК на всю катушку?»

Гадкий плоский огонёк в угольных глазах ее… Деревянная голова – моя.

«И, наверное, в моих ещё: отражение этого страшного пустого океана».

Мне казалось - что-то хорошее в паре нашей ведь, может быть? Может быть, ведь должно же быть?

- В твоей голове все смешалось, Боря. Каша. Масляная мамалЫга. Кем ты там был там раньше, кхе - кхе, я не знаю...

«Ну, ну, давай!»

Ее лицо раскраснелось. Она пыталась что-то сказать. Терпела, дулась, перетирала зубами.

«Ну же!!»

И, обрушивая мысль, далее - копировать из прежних моих рукоплесканий во славу ее – 0, нет! Хоть что-нибудь - выговориться наружу - она следила за собой. Делала всегда так, чтобы заглушить в себе мою же правду.

- Откуда только вы берётесь этакие из мира-то животного, что ли? Кто ты на самом деле, а? Ты думаешь, мне не интересно что-то знать о тебе же больше?

- О чем ты, Рая? Кто берётся знать обо мне больше, зачем тебе? Ты все знаешь. Какого мира?

- У-уф, разбежался, гляди ж! Тьфу на тебя! Такие-сякие живете, как вы – откуда только берётесь, спрашиваю, например, я тебя?

- Раечка, пожалуйста!...

- Что? Что? РаЯчка! Что-о-о!?

- Анна. – Произнёс я вдруг имя.

- Ан-н-нн! – Жена всплеснула плечами.

И иронию «такую-сякую» - долой с плеч.

«Да, я чувствовал – это в десятку!»

Но я не понимал, откуда взялось это «Анна».

- Анна, - твёрдо повторил я.

Губ своих сухих коснулся кончиками пальцев. Они мёрзлые с тех ещё пор, когда я не помнил себя. Я видел - лицо Раи межевалось в сотне микрОметрах, пыталось, желало восстановиться срочно, но – нет.

«Смысл тут где-то. Рядом».

«Плакать ли смеяться, взорваться - что?!»

- Ты спросила, кем я был в мире? Но разве тебе это не известно? - Стал заговаривать я ее внимание. - У нас была свадьба, насколько я помню, шикарная свадьба, на кабриолете, семья, потом этот … танкер. Я как-будто спал какое-то время и все, что я хочу для счастья окончательного – это же просто: хочу просто знать, это же естественно.

Рая белела, опустила глаза.

- И только? Только ли знать? – В ее голосе срыв.

- Только знать, - шептал я в поддержку.

- Да-а-с.: только знать… И только ли? - Все, что она выдавила басом.

В ней все ещё неким срочным образом, все ещё, что-то решалось.

И вот от пола она уже не отрывала глаза, - не могла и поднять, и говорила-говорила, будто с кем советуясь:

- Я не намерена, понимаешь ли, отвечать тут на всякие разные вопросы. Не обязана. Ещё бы! Даже если кто-то из нас из кожи вылезет, никто не покинет этот корабль. Вот и все.

- Корабль? Этот чёртов танкер?!

Сколько же можно перед этой женщиной, чужой женщине-жены, не желающей видеть меня вполне, понять меня, объясниться: сколько же можно требовать?

Ночью потными ладонями она упиралась в мою грудь, закатывая глаза в удовольствии, и глядела пучками паучьих зениц в экстазе своём. Она оскорбляла меня своей жизнью, - присутствием своим, всегда переваренной, жирной, пересоленной едой, от которой болел желудок, ныли почки…

И этот размеренно поскрипывающий танкер, безумный океан, топящий в своей невозмутимой плоти все живое, - меня, который желает жить, жить сам по себе, естественно, осязаемо.

«Расстаться со всем! Вдруг и внезапно - как?»

Зыбкая душа и смысл.

«Смысл…»

Мои глаза начинают бесцельно шарить кругом.

«Началось…»

- Бо-оря! Бор-рюс-ся! – Как сквозь сон слышу я. – Борю-ю-у…

В тумане бессознательного, вижу – двигается фигура в мою сторону.

И жало ножа сверкает в руке…

«Да, это и есть бесславное окончание затяжного рейса, твоей, Борик, и твоей жизни».

Жена подошла, принудила моё нервно-дрожащее тело: преклонила голову к себе в жаркую грудь, обжав руками, словно мячик.

- Ты не волнуйся, Боря... Все ещё будет у тебя хорошо…У нас с тобой все будет хорошо. Наверное… Тебе нужно держаться пока. И слушать надо. А если по-другому, пожалуй, тебе и вовсе не жить. А я? А я тут ни при чем, честное слово. Ты, успокойся, Борюн… Мне тоже не легко, не легко как бы. Рейс? Да и ладно - рейс, что ж… Когда-нибудь и он закончится. Ты терпи и жди. Смирись и поверь, поверь, иначе – тебе не жить, Боря, ох, не жить. На слово пока поверь.