Третий сын

Жила семья на морском берегу, на крутом утесе, в каменном доме: отец, да мать, да трое сыновей. От моря они кормились — ловили рыбу и собирали янтарь; что нужно себе, то оставят, а что слишком, то на торжище отвезут. Жили в достатке, да не спесиво, и с соседями в ладу.

Старший их сын был мореход умелый, воин сильный, храбр и удачлив. Семье он приносил богатства и добрую славу. Второй — руки золотые: из плавника дворец построит, из сорняка поле житом засеет. А третий сын бродил по лугу да ветер слушал.

Раз подул ветер с моря, говорит:

— Возьми прядь с волос старшего брата.

Третий сын так и поступил: дождался ночи, когда все заснули, подкрался к первенцу и срезал с него прядь. На следующий день прошла молва, что из-за моря подступает враг — могуч и страшен; копьями навострен, знаменами черен, кольчугами покрыт, как рыба чешуей. Старший вызвался:

— Поставлю ладью быструю, посажу в нее друзей верных, в сильную руку возьму укладной меч — громом благословенный, пламенем разящий. Потоплю вражью рать.

Уплыл брат в синее море. Долго ли, скоро ли — почернел окоем, полон чужих ветрил. Плывут все ближе, а впереди на главной ладье стоит вражий князь: оскал звериный, глаза пустые и голодные. Безобразный рот извергает заклятия на непонятном языке — повеления буре, чтобы скорее ладьи к берегу гнала.

Глянь, а плащ на нем — из кожи человечьей; да снята она со старшего брата. Вот и уши его, и нос, и губы торчат.

Отец с матерью плачем залились, а третий сын отбежал от дома да прядь волос братскую сжег — лети, мол, свободный дух, чистый, на запад. А прах закопал в горшке у дороги.

Не побить врага. Собрались, кто остался, и побежали от моря прочь — в поля, где лес переходит в степь. Шли, пока ветра шальные больше не доносили чужеземную речь.

Успокоились, заново жить стали — у реки, на пологом холме, в деревянном доме. Второй сын распахал поля, засеял их зерном, скот всякий развел: и овец, и коров, свиней да кур. Земля кормила — житом, да мясом, да молоком, да шерстью. Что нужно себе, то оставят, а что слишком, то продадут. Жили ни богато, ни бедно, но дружно.

Третьему сыну сказали скотину пасти — ходит, смотрит, а все к ветру прислушивается.

Раз подул ветер с дикой степи, говорит:

— Возьми прядь с головы второго брата.

Сердце в пятки, нутро выворачивает, да что делать? Дождался ночи, к брату подполз, срезал прядь. На следующий день заговорили, что снова идет вражина — теперь со степи. Тьма, не рать: где пройдут, их кони всю траву пожрут, пустыню оставят, а пыль с пустыни той солнце заслонит, так, что и день как полночь.

Вышел второй брат:

— Седлаю коня вороного, поскачу по весям — призову воинов охочих. В руки твердые возьму тугой лук: волхвами заговорен, щит пронзает. Вместе перебьем чужеземцев.

Поскакал брат по селам и деревням рать созывать; да князь вражий, черный колдун, нашептал, напустил раздор на людей, и не было согласия, а поселилась зависть, и принялись все беспокоиться об одной своей шкуре, о соседях и друзьях забыв. Какой отряд удалось собрать, то не отряд, а горсть была. Горстью той на врага бесстрашно понеслись.

Долго ли, коротко ли — а показалась черная орда. Снова князь впереди скачет: смрад от него идет трупный, дымом дышит конь. А к седлу, вон, привязана среднего брата голова.

Снова заголосили отец и мать, снова отбежал третий их сын. Прядь волос достал, поджег, прах — в горшок и под землю. Лети, лети, брат, когда отмерено, тогда увидимся.

Кого не посекли, не увели в плен, те бежали прочь, в чащи да болота — подальше от света небесного и от смрада вражьего. Пусть матушка старая, сырая землица, укроет. Ручьи да пролягут рвами, буреломы да встанут стенами, когда руки человечьи уже не поднимутся их устроить, в унынии повисшие плетьми.

Где полянку нашли, там землянку вырыли. Стали жить, как могли: рыбешек в заводях половят, кабанов постреляют, мед да ягоды соберут. Уж нечем стало торговать, да и не с кем: всем бы себя прокормить.

Как-то идет третий сын по лесу, дичь высматривает. А в вершинах поднялся ветер — шуршит, словно шепчет, и говорит:

— Возьми пряди с отца и матери.

Тут младший брат разгневался:

— Что, и их мне теперь хоронить? Слушаю тебя, ветер, а хоть бы раз принес добрую весть — так пропади ты пропадом! Лечь нам всем костьми, так ляжем, а бежать больше нет сил.

И дальше говорит:

— Что было во мне когда-то, ты выдул все: и дом больше не дом, и братьев нет, да и матери с отцом скоро не будет, если верить тебе. Само имя свое я забыл, будто не было его никогда — вот и нет меня больше. А что есть? Что движет этими руками, ногами, что в легкие впускает воздух, от чего бьется сердце? Гнев один; морда князя того передо мной каждую ночь — ржет и скалится, а я глаза его выцарапываю, щеки обгрызаю, рву на клочья. Тем живу — значит, то я и есть.

Ветер замолчал. Потом снова задул, снова заговорил:

— Найди коня, какой будет. Возьми копье, какое попадется. И скачи исполнять суть свою, дух бестелесный в теле чужом.

Стих лес. Третий сын пошел обратно. Ночью он не спал: духи не спят.

Нашелся в лесу дикий конь, отбившийся от табуна — сильнее слабых, слабее сильных. Нашлось и копье у отца, заговоренное молотом, благословенное печным жаром. Сел младший брат на коня; без седла и без стремян, плащ положив на его спину. Доспехом была ему простая рубаха, шпорами стали босые пятки, щитом — мозоли на ладони. Он окликнул ветер:

— Где вражий князь?

— В стане своем, войском черным окружен. Готовится ехать за рабами.

— Скажи ему, чтобы с войском выступал на битву.

И поскакал навстречу, сквозь чащи и буреломы, через ручьи и топи, не зная усталости, как не знают ее мертвецы. Наконец, выехал на край леса, где деревья расходятся и начинается чистое поле. Там, посреди него, уже стояла вся черная рать от края до края небосвода. А впереди всех, огромный как волот, вражий князь-колдун. Тот завидел третьего сына, оглядел, да и зашелся в смехе:

— Так вот кто нынче нас сокрушит! Не дружина лихая, не рать земная, а вон — один оборванец на худой кляче. Смотрите, смотрите!

Черное войско, как раскат громовой, захохотало, затрепетало; знамена пошли, будто трава в бурю. Третий сын только крепче схватился за копье. А князь все не умолкал:

— Ты, босяк, слушай: твои братья пошли на меня — один с пламенным мечом, молниями разящим; другой с луком, всякий доспех со щитом пробивающим, к земле пригвождающим. Не знали, глупцы, что ворожба моя над ними властна. И погибли, а с телами их я обошелся, как захотел. Что же твое копье, в чем его волшебство?

Третий сын ответил, и его голос разнесся по полю:

— В том его волшебство, что в глаз тебе влетит, а из затылка вылетит.

Рассвирепел князь да бросился навстречу, коня своего побивая. Младший брат тоже сорвался. А черные ратники, псы нечестивые, принялись из луков по нему стрелять — целая туча стрел взвилась в воздух, покрыв небо. Как капли дождя, падали они то слева, то справа, то спереди, то сзади. Третий сын видел их и поворачивал коня то туда, то сюда, ускользая. Замечать их порой было легко, будто между стрелами не ладонь была, а верста. Но от всех не увернуться, как из-под ливня не выйти сухим; иная стрела пролетит, ударит по нему: в бедро, в живот, в грудь. Третий сын продолжал скакать.

И вот до князя осталось всего ничего. У того копье длинное, тяжелое; в высокое седло вжавшись, ногами в золоченые стремена упершись, он древко взял крепко под руку, целясь своему противнику прямо в сердце. Шлем у врага глухой, только в двух прорезях блестят злобой черные глаза.

Третий сын перехватил свое копье — так, чтобы ладонь держала его снизу. Не видя стрел, торчащих в нем, не чувствуя боли и забыв о всяком страхе, он привстал, коленом опершись о круп коня, и отвел руку назад, сколько мог. Затем, выдохнув пронзенными легкими, метнул копье.

Оно влетело князю в прорезь для глаз, прошло сквозь мозг, и, пробив железо шлема, вышло сзади. Вражий конь проскакал мимо третьего сына, не зная еще, что хозяин мертв. Черное войско замолкло, потом зароптало. Третий сын упал на землю, бездыханный.

Своим отцу и матери он не оставил даже пряди волос, чтобы сжечь, и потому не встретился еще с братьями на западе. Говорят, дух его неупокоенный все еще встречают на перекрестках да на межах: на худом коне, босой, с копьем в руке и торчащими из груди стрелами. Все ищет черную рать — хоть ее и прогнали давно.