Три богатыря без мяса

Все началось по-булгаковски. Жаркий июльский день не предвещал ничего необычного, когда посреди Ильинского сквера из ниоткуда послышалось: «И выехал тогда Илья Муромец во чисто поле со товарищи…». Фраза неожиданно оборвалась, из ее разрыва вышел Илья. Вокруг кто-то ел шаурму, разговаривал по телефону. Голуби осваивали свежий газон.

Илья сделал шаг, остановился, в изумлении посмотрел на плитку под ногами.

— Камень. Неправильный.

Из того же разрыва появился Добрыня.

— Мы вышли, — сообщил он Илье.

— Куда?

— Из сюжета, — подхватил беседу третий приятель Алеша.

— Подождите, мы что, уже здесь? — переспросил Добрыня.

— Эй, добрый человек, поведай: земля ли это русская, и где мы в ней оказались? — обратился Илья к пробегавшему мимо парню.

— В Москве, — ответил прохожий.

— А поле?

— Какое еще поле? — прохожий оторвался от экрана. — Реконструкторы, что ли? Ладно, хватит дурака валять.

И побежал дальше.

Через разрыв в воздухе некоторое время доносилось «…славный богатырь…», «…за землю русскую…», «… вынул меч и…». Потом все стихло. Сюжет остался без богатырей, а они без сюжета.

— Что дальше? — спросил Добрыня.

Алеша уже снимал сторис неизвестно откуда взявшимся телефоном.

— Дальше, — сказал он, — мы сами себе нарратив.

Илья крякнул, но понял.

Неизвестно, где и как они переоделись, но в кафе зашли уже в джинсах и майках. Алеша блаженно втянул носом ароматы еды, улыбнулся:

— Наше место.

Их потрясло не странное заведение, не разговаривающие с невидимыми собеседниками люди, а еда.

Илье принесли щи. Добрыня сверился с меню, подтвердил:

— Это щи.

— Где? — спросил Илья.

Из тарелки на него смотрело что-то небольшое и осторожное. Он наклонился и пригляделся.

— Это на пробу? — на всякий случай уточнил он.

Официант поджал губы.

— А где все остальное?

— Это все.

Пауза затянулась.

Добрыня попробовал и переспросил:

— Это щи?

— Авторская интерпретация, — заверил его официант.

Добрыня попробовал еще раз, и зеленоватая жижа неожиданно закончилась.

— Кхм, будто кто-то вспомнил щи, но не до конца.

Алеша, самый осторожный из них, все еще читал меню:

— Переосмысленно разделенный борщ с текстурой памяти.

— Не может быть, борщ всегда цельный. Я помню, — заявил Илья.

— Тут так написано, — возразил Алеша.

Илья начинал злиться:

— А зачем его осмыслять-разделять? Его есть надобно!

Потом принесли кофе. Маленький.

Илья взял двумя пальцами чашечку:

— Это что?

— Эспрессо.

— Он не дорос?

— Это очень крепкий кофе, — обиделся официант.

— Сколько? — спросил Добрыня.

— Четыреста.

От тишины за столиком полетели искры.

— За обещание напитка? Я за такие деньги в поле напоил бы полк! Да что там полк, все войско!

Разъяренный Илья начал подниматься, но его охладил Добрыня:

— В поле не было аренды.

— И кофе, — тихо добавил Алеша.

Илья медленно сел. Выпил. Задумался.

— Крепкий. Но обидно, — признал он свою неправоту.

Когда они вышли на улицу, Илья грустно признался:

— Я голодный.

— Зато опыт… — отозвался Добрыня.

— Я опыт не просил. Я просил еду.

Алеша пожал плечами:

— Придется готовить самим.

— Много, — кивнул Илья.

***

Они сидели на лавке — Илья с пустым желудком, Добрыня с ощущением обмана, когда на Алешу напало вдохновение.

— Еда как идея! — воскликнул он.

— Не хочу идею, хочу нормальную кашу, — проворчал Илья.

Добрыня задумчиво кивнул:

—У них не было согласия. У продуктов. Словно повар с ними не договорился.

Илья пожал плечами.

— Это про концепцию, — продолжил Добрыня.

— А можно продукты отдельно, концепция отдельно? — поинтересовался Илья.

И в этот момент появилась идея.

— А если сделать место, где все будет правильно? — загорелся Алеша.

— Правильно — это как? — спросил Илья.

— Чтобы было что есть, — сказал Добрыня.

— Уже лучше, — кивнул Илья.

— Нет, подождите, — сказал Алеша. — Это слишком просто.

— Я люблю простое, — возразил Илья.

— Простое сейчас не работает, — возразил Алеша. — Нужно, чтобы было… больше.

— Больше еды? — уточнил Илья.

— Больше смысла.

Илья закрыл глаза, в животе урчало:

— Я чувствую, что мы опять идем не туда.

— Так, давайте по порядку. Нам нужно понять, зачем нам это, — примиряюще откликнулся Добрыня.

— Мне — надо есть, — сразу сказал Илья. — Регулярно. И желательно много.

— Это ясная позиция, — кивнул Добрыня. — Мне — надо делать дело. Настоящее. Чтобы результат был. Чтобы не как сейчас.

Они посмотрели на Алешу, тот разглядывал людей, вывески, чашки кофе за стеклом.

— А мне, — сказал он наконец, — надо высказаться.

— Про что? — спросил Илья.

— Пока не знаю, — честно ответил Алеша. — Но громко.

— Если совместить, — осторожно начал Добрыня, — то получается…

— Еда, — сказал Илья.

— Дело, — добавил Добрыня.

— И смысл, — закончил Алеша. — Это уже концепция.

— И работа, — подхватил Добрыня.

— Кафе, — вдруг сказал Алеша.

— Кафе, — повторил Добрыня.

— Если там можно будет есть, — отозвался Илья, — я согласен.

— Можно, — быстро ответил Алеша.

И чуть тише добавил:

— Но не обязательно так, как ты думаешь.

Илья последнего не услышал.

— Тогда открываем, — сказал он как старший в группе.

И в этот момент все уверенно пошло не туда.

***

К выбору кухни они подошли серьезно.

— Надо посмотреть, что сейчас едят, — сказал Алеша.

— Люди или люди, которые снимают, как они едят? — уточнил Илья.

— Это уже одно и то же, — ответил Алеша.

В очередном ресторане им принесли что-то аккуратно разложенное по тарелке с уважением к пустоте. И палочки. Илья взял их в руку, покрутил. Палочки тихо хрустнули.

— Сломались, — разочарованно констатировал он.

Им принесли новые. Илья взял их осторожнее, но палочки снова проиграли.

— Это, что, испытание какое-то? — поинтересовался Илья.

Никто не ответил.

Добрыня взял палочки и выровнял их в руке.

— Вы держите, я беру, — приказал он палочкам и попробовал ухватить кусок. Тот ускользнул.

— Вы не сотрудничаете, — упрекнул он их. Палочки промолчали.

Алеша уже снимал.

— Смотрите, — говорил он в камеру, — здесь важно не удобство, а опыт. Когда вам сложно, вы начинаете чувствовать.

— Я чувствую раздражение, — закипая, сказал Илья.

— Это тоже чувство.

— Я им не наедаюсь.

Кусок еды тем временем сбежал на пол от настойчивого Добрыни. Илья отложил обломки.

— Я так не буду, еда должна сдаваться.

— Вот именно, что нет, — оживился Алеша. — Не должна. Чем сложнее, тем интереснее. Чем непонятнее, тем дороже.

— Зачем? — спросил Илья.

— Потому что тогда это не просто еда, это путь, — выдохнул Алеша.

— Я не хочу путь, — сказал Илья. — Я хочу обед.

Добрыня задумался и медленно произнес:

— По этой логике надо взять кухню, которая нам совсем чужая.

— Максимально, — кивнул Алеша.

— Чтобы мы сами не понимали, — добавил Добрыня.

— И тем более другие, — сказал Алеша.

Илья насторожился:

— Мне это не нравится.

— Монголия, — предложил Алеша.

— Это где мясо? — с надеждой подхватил Илья.

— Да, — согласился Алеша. — Но…

Он сделал паузу, которую, как ему казалось, требовала концепция.

— Без мяса.

Тишина стала полной. Даже палочки притихли.

— Как это — без? — спросил Илья.

— Концептуально, — ответил Алеша.

— А практически? — уточнил Добрыня.

— Тоже.

Илья долго смотрел на друга, как на недоумка:

— Ты сейчас убрал главное.

— Я сейчас создал интригу, — ответил Алеша.

Добрыня снова уточнил:

— То есть, мы берем кухню, основанную на мясе…

— Да.

— И убираем мясо.

— Да.

— И оставляем… что?

Алеша улыбнулся.

— Смысл.

Добрыня погрустнел:

— Это будет непросто.

Илья походил и сел обратно.

— Я ничего не понимаю, — честно признался он.

— Это хороший знак, — ответил Алеша.

— Почему?

— Значит, получится.

Илья посмотрел на него, потом на Добрыню. Тот пожал плечами и сказал:

— Попробуем.

Палочки притихли на столе. Им уже было все равно.

— Значит так, у нас есть степь, — начал Алеша, будто собирался читать лекцию.

— Есть, — осторожно согласился Добрыня.

— Но без насилия.

— Это как? — спросил Илья.

— Это значит, без животных.

— Тогда это не степь, а недоразумение! — возразил Илья.

— Это новая степь. Переосмысленная, — поправил Алеша.

— Хорошо, — сказал Добрыня, пытаясь понять условия задачи. — Тогда у нас кочевники.

— Да, — кивнул Алеша. — Но без скота.

— А что тогда кочует? — спросил Добрыня.

— Смысл, — быстро ответил Алеша.

— Он сытный? — уточнил Илья.

— Он важный.

— Я важным не наедаюсь.

— Нам нужно создать ощущение мяса без мяса, — сказал Добрыня.

— Память о мясе, — поправил Алеша.

— Я хочу не память, а настоящее, — вздохнул Илья.

— Настоящее — это иллюзия.

— Ох, я бы и на это посмотрел.

И они разложили перед собой продукты. Свекла, морковь, овес не понимали, зачем они здесь собрались. Добрыня взял свеклу, посмотрел на нее и сказал ей прямо в круглый бок:

— Ты сегодня мясо.

Свекла молчала.

— Давай договоримся, — добавил он мягче.

Он нарезал ее, попробовал обжарить, потом остановился.

— Не хватает… — он замялся.

— Чего? — спросил Илья.

— Всего.

Алеша тем временем строчил в блокноте:

— Нам нужна терминология, без нее это не работает.

— Мне бы еду, — напомнил Илья.

— Это будет потом. Сначала язык, — отмахнулся Алеша и продолжил быстро писать. — Пост-кумыс.

— Это что? — поинтересовался Добрыня.

— Кумыс, который отказался быть кумысом.

— Звучит как поражение, — заметил Илья.

— Звучит как грант, — поправил Алеша. — Анти-буузы.

— Там ничего нет? — уточнил Добрыня.

— Там нет насилия.

— И начинки, — добавил Илья.

— Это важно, — согласился Алеша.

— А суп? — спросил Добрыня, все еще надеясь на что-то традиционное и устойчивое.

Алеша задумался на секунду.

— Этический бульон.

— Из чего? — уточнил Илья.

— Из отказа.

Илья закрыл лицо руками:

— Я не хочу есть слова.

Добрыня тщетно пытался придумать рецепт.

— Если нет мяса, нет бульона, нет основы… Тогда что остается?

Алеша просиял:

— Концепция.

— Она варится? — спросил Илья.

— Она продается.

Повисла пауза, которую прервал Алеша:

— Это можно оформить как проект.

— Какой? — спросил Добрыня.

Алеша задумался, подбирая слова, которые сами по себе уже звучали как деньги.

— Переосмысление кочевой гастрономии через отказ от жестокости и работу с памятью вкуса.

— За это платят? — спросил Илья.

— За это дают, — сказал Алеша.

— Что дают?

— Поддержку. И деньги

Илья посмотрел на свеклу, потом на Добрыню.

— Тогда давайте быстрее, — сказал он. — Пока овощи не передумали.

И где-то в этот момент стало ясно: еды все еще нет, но проект уже есть. И он начинал кормить. Правда, пока не их.

***

Роли распределили быстро.

— Нам нужна структура. Иерархия. Ответственность. Лица проекта, — заявил Алеша.

— Мне бы еду, — напомнил Илья.

— Это потом. Сначала роли, — отмахнулся Алеша. — Я беру на себя идеологию и SMM.

— Это что?

— Это все, что нельзя потрогать, но без него ничего не работает.

— Подозрительно.

— Илья, ты будешь финансовым директором.

— Почему я?

— Потому что ты самый устойчивый.

— Это про что?

— Про доверие, — быстро сказал Алеша. — Люди будут тебе платить.

— За что?

— Разберемся.

Так Илья оказался на кассе. Он сидел, как на заставе. Люди подходили, называли что-то непонятное, протягивали карты. Илья смотрел на них. Долго. И терминал начинал работать быстрее, а люди платить больше, чем собирались.

— У вас тут дорого, — однажды робко заметил посетитель.

— Да, — согласился Илья.

Посетитель заплатил молча.

С выручкой Илья обходился просто. Он смотрел на деньги, потом в пространство, потом снова на деньги.

— Нормально, — говорил он.

— А считать? — спрашивал Алеша.

— Я вижу.

— Что ты видишь?

— Что есть.

Алеша записал это в блокноте: «Работаем на основании интуитивной финансовой модели».

Добрыня тем временем получил в распоряжение кухню и вошел в нее, как на переговоры. Осмотрел продукты, кивнул:

— Будем знакомы.

Свекла лежала спокойно, морковь насторожилась, овес не обратил внимания.

— Наша задача — сотрудничество, — огласил он основные принципы новой кулинарной доктрины и попробовал готовить. Не получилось. Потом еще раз. И еще. Безрезультатно.

Тогда Добрыня сел, достал бумагу.

— Значит так, заключаем соглашение.

Через час на столе лежал «Мирный договор».

— Овощи обязуются, — читал он вслух, — не перебивать вкус друг друга и стремиться к общему результату.

Свекла молчала. Морковь тоже.

— В случае конфликта, — продолжал Добрыня, — вмешивается повар.

Он поставил подпись, подумал и поставил еще одну за свеклу, потом за морковь. Овес остался без подписи, но не стал пререкаться.

Алеша заглянул на кухню.

— Это очень сильный жест, — сказал он. — Мы это выложим в рекламном ролике.

— Это работает? — спросил Добрыня.

— Это выглядит так, будто должно работать.

— Уже неплохо, — согласился Добрыня.

Вошел Илья и сказал:

— У нас платят.

— За что? — спросил Добрыня.

Илья пожал плечами.

— Пока не понял. Но неплохо.

Он посмотрел на договор.

— Это что?

— Мир.

Илья кивнул:

— Тогда, может, и поедим скоро.

Никто не ответил, но всем показалось, что процесс пошел. Хотя пока неясно, в какую сторону.

***

Меню они писали долго.

Алеша настаивал:

— Это не должен быть список. Это должен быть опыт чтения.

— Я обычно ем, — заметил Илья.

— Вот именно, — кивнул Алеша. — Пора меняться.

Они сидели над чистым листом. Добрыня пытался думать как повар, Алеша как автор. Один Илья думал как человек, которому просто хотелось есть.

— Ну, буузы, — сказал Добрыня. — С них начнем.

— Анти-буузы, — поправил его Алеша. — Это слишком банально. Как пост-кумыс или этический бульон. Нужно что-то совсем неожиданное и свежее.

И записал: «Степной салат без направления — свободная композиция из корнеплодов, с легкой кислинкой и травяными нотами». К салату добавилась гречка, пересмотревшая идентичность — томленая крупа с неожиданной текстурой и мягким ореховым послевкусием. А за ней корнеплоды в изгнании — запеченные сезонные овощи с карамелизированной корочкой и дымным акцентом.

— Это как? — удивился Илья.

— Это процесс.

— Есть можно?

— Сложный вопрос.

— Дальше, — сказал Алеша, разгоняясь. — Нам нужно главное блюдо.

— Мясо, — сказал Илья.

— Нет.

— Тогда суп.

— Нет.

Алеша посмотрел в пустоту и вдруг кивнул сам себе.

— «Степь».

— И? — спросил Добрыня.

— Все.

— В смысле?

— Подается как пустая тарелка.

Тишина.

— Это же не еда, — сказал Илья.

— Это пространство, — поправил Алеша. — И десерт.

— Пусть будет что-то сладкое, — сказал Добрыня с надеждой.

— Будет, — кивнул Алеша.

И написал: «Пена из манго с экзистенциальным кризисом».

— А кризис зачем? — спросил Добрыня.

— Для глубины.

Илья посмотрел на список:

— Я это есть боюсь.

— Это хороший знак, — сказал Алеша.

Меню читалось как текст вроде бы о еде, но на самом деле о чем-то подозрительно неопределенном.

— Теперь цены, — вернул друзей на землю Алеша.

— Давайте по-честному, — сказал Добрыня.

— Давайте по логике, — парировал Алеша.

— Это как?

— Чем менее понятно, тем дороже.

Илья задумался.

— Тогда «Степь» должна стоить больше всего.

— Конечно, — согласился Алеша. — Там максимальное отсутствие.

Начали приходить клиенты — сначала осторожно, потом все увереннее. Они открывали меню, молчали, перечитывали.

— Мы возьмем… вот это, — начинали они.

— Отличный выбор, — одобрял Алеша, хотя никто не знал, что именно они выбрали.

Илья сидел на кассе. Когда появлялись цифры, он поднимал глаза на человека.

— Вы уверены? — спрашивал Илья.

— Да, — отвечал человек.

Илья пробивал заказ, каждый раз удивляясь.

— Я не понимаю, что продаю, — сказал он однажды.

— Это нормально. Важно, что покупают. — ответил Алеша.

Илья посмотрел на очередь и кивнул.

— Покупают, — согласился он. — Но если кто-нибудь спросит, где еда…

Он не договорил, потому что уже спрашивали. Но ответа не было.

***

Кухня перестала быть кухней. На ней все время что-то происходило, но не обязательно готовилось.

— Не торопимся, здесь важен процесс — говорил Алеша, оглядывая пространство.

— Здесь важен результат, — тихо возражал Добрыня, глядя на свеклу так, будто она могла ответить. Иногда ему казалось, что могла.

В такие моменты он говорил ей:

— Слушай, ты же понимаешь, что от тебя требуется.

Свекла лежала тихо и не дышала.

— Нам нужно мясо, — объяснял он терпеливо. — Но без мяса. Значит, ты.

Он опять нарезал ее, обжаривал, тушил, снова пробовал. Долго жевал.

— Ты стараешься, — говорил он. — Но недостаточно.

Свекла не возражала.

С бульоном было хуже. Добрыня наливал воду, смотрел, солил, снова смотрел.

— Давай, — говорил он. — Соберись.

Вода не собиралась. Через час он снова пробовал и замирал.

— Почти бульон, — говорил он.

Илья приходил на кухню часто. Сначала — с надеждой. Потом — с вопросом. Затем — с претензией.

— Это можно есть? — спрашивал он.

— Это можно обсуждать, — отвечал Алеша.

— Я не обсуждаю, — говорил Илья. — Я ем.

Он пробовал.

— Я чувствую, что вроде бы ел, но не уверен.

— Это важное состояние, — кивал Алеша.

— Это опасное состояние, — отвечал Илья.

Добрыня тем временем начинал сомневаться в концепции.

— Я делал разные вещи — ловил рыбу рубахой, варил кашу на костре. И это получалось.

Он пробовал еще раз и говорил:

— Почти еда.

И это звучало хуже, чем «не еда».

— Мы должны понять, — сказал однажды Алеша, — что результат не всегда обязателен.

— Обязателен, — парировал Илья.

— Не в нашем случае.

— В моем случае — да.

Однажды Добрыня посмотрел на продукты, кастрюли, пустые тарелки.

— Может, дело в том, что мы пытаемся сделать то, чего не должно быть?

Алеша оживился:

— Именно.

— В смысле «именно»? — не понял Илья.

— Мы все еще слишком буквально понимаем еду, — продолжил Алеша. — Мы пытаемся ее приготовить.

— А надо? — удивился Добрыня.

Алеша улыбнулся:

— Надо готовить отсутствие.

— Это как? — оторопел Илья.

— Последовательно, — ответил Алеша.

С этого дня на кухне исчезла необходимость что-то доводить до конца. Добрыня по привычке все еще резал, варил, пробовал, но если не получалось, это уже не было провалом.

— Сегодня у нас очень хорошее отсутствие, — сказал однажды Алеша.

Добрыня кивнул и впервые за долгое время не возразил.

Илья напомнил:

— Я все еще хочу есть.

— Это и есть точка входа, — ответил Алеша.

И процесс пошел увереннее. Хотя есть по-прежнему было нечего.

***

Рекламу запланировал Алеша.

— Мы не будем объяснять. Мы будем показывать.

— Что? — спросил Илья.

— Вот это все.

— Там ничего нет.

— Тем лучше.

Стратегия была простой и потому опасной: «Чем страннее, тем вируснее».

Алеша поставил телефон, включил камеру.

— Не играйте, — сказал он. — Просто будьте.

— Я и так не играю, — ответил Илья.

— Это видно.

Первое видео называлось «Богатыри едят степь». Илья сидел перед пустой тарелкой. Смотрел. Брал вилку. Останавливался. Снова смотрел в камеру.

— Она где? — спрашивал он.

— Внутри, — говорил за кадром Алеша.

Илья кивал, пробовал, даже жевал.

— Есть вкус, — говорил он наконец. — Но он не согласован.

Видео набрало миллион просмотров за вечер. Никто не понял, но все досмотрели.

Второе видео «Кумыс без кумыса — реакция». Добрыня наливал прозрачную жидкость, смотрел на нее.

— Мы можем договориться, — уговаривал он.

Пробовал, закрыв глаза.

— Он был, — говорил он. — Но ушел.

Комментарии разделились на два лагеря: «гениально» и «что это». Просмотры росли.

Третье видео называлось «Илья не понимает, но принимает».

— Объясни еще раз, — говорил Илья.

— Это концепция, — отвечал Алеша.

Илья кивал.

— Ладно.

Пауза.

— Я все равно поем.

Конец.

Это видео разошлось лучше всех. Люди узнавали в нем себя. И пугались.

Потом пошло «Добрыня готовит невозможное». Он стоял у плиты и серьезно помешивал отсутствие.

— Главное — не перегреть, — сообщал он.

Алеша задавал вопросы, на которые нельзя ответить, но хочется.

— Где заканчивается вкус?

— Можно ли насытиться идеей?

— Кто здесь ест?

Просмотры росли. Алгоритмы не понимали, что происходит, но продвигали. Люди приходили проверить, как все выглядело на самом деле.

— Это то самое место? — спрашивали они.

— Да, — отвечал Алеша. — Вживую еще страннее.

Очень быстро кафе перестало быть местом, где едят. В нем теперь только снимали и пытались понять, что происходит. Очередь стояла не за едой, а за кадрами.

— Мы стали… чем? — спросил однажды Добрыня.

Алеша посмотрел статистику, улыбнулся:

— Местом силы для контента.

Илья взял телефон, посмотрел видео, где он ест «Степь».

— Я там выгляжу голодным, — сказал он.

— Это и зашло, — ответил Алеша.

И просмотры снова поднимались.

***

Критики пришли, как только стало понятно, что именно здесь происходит непонятное. Сначала они заявлялись по одному, потом группами, потом с кураторами. Они входили аккуратно, как в пространство, где уже есть смысл, просто его нужно найти.

— Очень интересно, — говорили они еще до того, как что-либо заказывали.

— Пока ничего не было, — уточнил Илья.

— Именно.

Добрыня наблюдал из кухни.

— Они это серьезно?

— Абсолютно, — ответил Алеша.

— Они правда это чувствуют?

— Они это формулируют.

Критики пробовали «ничего» аккуратно, маленькими порциями. Закрывали глаза. Кивали.

— Очень телесно, — говорил один.

— Я ничего не почувствовал, — честно признавался Илья.

— Это и есть телесность, — отвечали ему.

— Здесь еще есть работа с пост-идентичностью, — добавлял другой.

— Чьей? — спросил Добрыня.

— Вкуса как категории.

Добрыня кивал:

— Он и правда исчезает.

— Именно.

Один из критиков взял «Пену из манго с экзистенциальным кризисом». Посмотрел. Попробовал. Замер. Вынес вердикт.

— Здесь кризис не декоративный. Он прожит.

— Мы старались, — автоматически ответил Алеша.

Кульминация наступила, когда один из кураторов взял «Степь» и долго смотрел на пустую тарелку с легким следом от чего-то, что могло бы на ней быть. Очень долго. Все притихли. Даже Илья.

— Здесь явная деконструкция, — сказал он.

— Чего? — тихо интересовался Илья.

— Ожидания, — отвечал критик.

— У меня было ожидание поесть, — говорил Илья.

— Вот, — согласился критик. И что-то записал в блокноте.

— Это важно, — сказал другой критик наконец.

В тишине завеяло одобрением.

— Почему? — не выдержал Илья.

Куратор посмотрел на него мягко, как на маленького ребенка:

— Потому что здесь есть отказ.

— От чего?

— От всего лишнего.

Илья взглянул на тарелку.

— Там все лишнее, — сказал он.

— Да.

Пауза.

— Это важно, — повторил куратор.

После этого критики начали писать. Много. Сложно. Уверенно.

***

Кафе стало «жестом». «Высказыванием». «Полем напряжения». Но по-прежнему не имело названия.

— Мы что-то сделали, — сказал Добрыня.

— Мы что-то не сделали, — поправил Алеша.

Илья посмотрел на полный зал.

— Им нравится, — сказал он.

— Им понятно, что непонятно, — ответил Алеша.

— Это действительно новое, — признался Добрыня.

Никто уже не был уверен, хорошо ли это. Но все согласились: это важно.

***

С грантами все началось естественно — то есть внезапно и без ясной причины.

Алеша сказал, открывая ноутбук:

— Нам нужно оформить это в институциональном поле.

— Это где? — спросил Илья.

— Там, где дают.

Этого оказалось достаточно.

Заявку Алеша писал долго и сосредоточенно. Иногда вслух.

— «Проект направлен на радикальный отказ от гастрономии как практики потребления…» — читал он друзьям.

— Уже хорошо, — сказал Добрыня. — Мы и так не справляемся.

— «…и предлагает этическую трансформацию еды через ее концептуальное устранение».

Илья поднял голову.

— Это что сейчас было?

— Обоснование, — ответил Алеша.

— Ты им прямо пишешь, что у нас еды нет?

— Я пишу, что у нас есть позиция.

Он не останавливался: «Работа с памятью вкуса…», «Телесность через отсутствие…», «Деколонизация бульона…».

— Вот это мне нравится. Мы с ним так и не договорились, — признался Добрыня.

— Это сильное место, — жирно подчеркнул Алеша последнюю фразу.

Заявку отправили. Забыли. Ну, почти. Пришел ответ.

— Нам дали, — сказал Алеша.

— Что? — уточнил Илья.

— Поддержку.

— В смысле деньги?

— В том числе.

— За что?

Алеша открыл письмо:

— За «смелый отказ от гастрономии» и «этическую трансформацию еды».

Илья посмотрел на него, потом в дверной проем на кухню.

— То есть… — начал он медленно, — нам платят за то, что мы не готовим?

— Не упрощай, мы переосмысляем.

— Я это и сказал.

Неожиданно ощутимые деньги пришли быстро. Илья пересчитал на глаз, потом в уме.

— Много, — признал он.

— Это только первый этап, — ответил Алеша.

— Есть еще?

— Если мы продолжим.

— Что именно?

— Ну… вот это.

И неопределенно обвел рукой пространство вокруг.

Из кухни вышел Добрыня в белом фартуке. Сел. Долго смотрел перед собой.

— Подожди, — растерянно проговорил он. — Мы не готовим — нам платят. Если начнем готовить — перестанут?

— Есть риск, — честно признал Алеша.

— Тогда лучше не начинать, — сделал вывод Илья.

— Это уже стратегия, — кивнул Алеша.

Каждый пытался уложить это в голове.

— Я всю жизнь делал. А теперь выходит, что нужно… не делать? — еще больше растерялся Добрыня.

— Да, — подтвердил Алеша.

— Это сложнее, — признал Добрыня.

Илья походил по кафе и сказал:

— Я все еще хочу есть.

— Это не противоречит гранту, — ответил Алеша.

Илья кивнул:

— Тогда ладно.

Он снова посмотрел на деньги.

— Странное дело. Но прибыльное.

С этого момента стало окончательно ясно: отсутствие можно не только подать. Его можно финансировать. И это оказалось лучшим блюдом из всех.

***

Комиссия министерства перспективного прошлого появилась, как судьба. Сначала пришло письмо. Потом второе — уже с формулировками. Потом люди.

— Департамент культурного прототипирования, — представился главный. — Ваш проект был замечен.

— Кем? — спросил Илья.

Чиновник возвел очи к небу. Этого оказалось достаточно, чтобы никто ничего не понял, но все напряглись.

— Покажите процесс, — требовали люди с кислыми лицами.

Их провели на кухню. Добрыня стоял над кастрюлей и, как обычно, помешивал ничего.

— Это… — начал проверяющий.

— Это стадия, — быстро сказал Алеша.

— Какая?

— Переходная.

Проверяющий записал.

— А где еда? — спросил второй.

— В разработке, — сказал Алеша. — Мы сознательно избегаем буквальности.

Проверяющий кивнул.

— Это чувствуется, — то ли одобрил, то ли осудил он.

Комиссия прошла в зал, посмотрели на «Степь», на меню, на посетителей, которые то ли ели, то ли не ели.

— Очень, — сказал один из чиновников.

— Очень, — подтвердил второй, не уточняя, что именно.

Язык становился все плотнее.

— Важно не скатиться в продукт, — заметил представитель министерства.

— Мы стараемся, — кивнул Алеша.

— Продукт — это опасно.

— Мы это уже поняли.

— Вы работаете на грани.

— Мы держимся.

Илья слушал долго, потом тихо поинтересовался у Добрыни:

— Я один не понимаю, о чем они?

— Не один, — подтвердил Добрыня.

Перед уходом им дали рекомендации. Они звучали как поддержка и предупреждение.

Чиновники по очереди сообщили:

— Сохраняйте концептуальную чистоту.

— Не упрощайте высказывание.

— Не отклоняйтесь в сторону гастрономии.

— Избегайте буквальности.

— Особенно, — добавили отдельно, — еды.

— Мы и не собирались, — сказал Алеша.

Илья посмотрел на него.

— Я собирался, — сказал он.

— В частном порядке можно, — быстро добавил представитель.

— Но вне публичного поля.

Когда они ушли, стало тише.

— Нам официально запретили готовить, — сказал Илья.

— Нам рекомендовали, — поправил Алеша.

— Я услышал.

Официальное признание выглядело как документ на нескольких страницах, где их кафе называлось «практикой».

— «Инновационная культурная платформа», — читал Алеша.
— «Работа с гастрономическим отсутствием», «Вклад в развитие нематериального наследия через отказ от материального».

— Это мы? — спросил Добрыня.

— Формально да, — ответил Алеша.

— А по факту?

Алеша задумался:

— По факту — тоже да, но сложнее.

Добрыня посмотрел на кухню, потом на документ.

— Значит, продолжаем, — сказал он.

— Да, — ответил Алеша. — Теперь это подтвердили официально.

Илья рухнул на стул, тот жалобно заскрипел.

— Раньше мы не понимали, что делаем, — сказал он. — А теперь?

Алеша тряхнул бумагой.

— Теперь мы не понимаем это официально.

И это придало всему устойчивость.

***

А потом на них рухнула биеннале. Сначала их включили в программу. Потом сделали площадкой. Потом — центральной площадкой.

— Это международный уровень, — сказал Добрыня.

— Это опасный уровень, — сказал Илья.

— Это следующий этап, — отрезал Алеша.

Никто не уточнил, чего именно.

В плотную программу вошли лекции: «Отказ как форма насыщения»
«Можно ли переварить концепцию?», «Кочевая идентичность вне еды». Интерес публики вызвали перформансы «Готовка, которая не происходит», «Переход от вкуса к мысли», «Дегустации отсутствия». Чтобы отбиться от желающих, пришлось организовать запись.

Иностранцы приходили с переводчиками и выражением лица, которое одинаково подходило и для современного искусства, и для недоумения.

— We are very curious, — говорили они.

— Мы тоже, — отвечал Илья, не понимая ни слова.

Делегация из Монголии долго стояла перед «Степью». Переводчик шептал. Они кивали и записывали.

— This is very radical, — сказал один.

— Это еще мягко, — тихо ответил Добрыня.

К этому моменту еда исчезла окончательно. Кухня работала, но результата никто не ждал.

— Мы вышли за пределы, — сказал Алеша.

— Мы вышли из кухни, — уточнил Илья.

Кульминация случилась на открытой дискуссии. Полный зал. Свет. Синхронный перевод. Кураторы. Микрофоны. Один из гостей поднял руку.

— Скажите, — спросил он, — где здесь еда?

Алеша улыбнулся:

— Мы ее преодолели.

Переводчик замялся, перевел. Зал замолчал, грохнул аплодисментами.

Илья сидел в стороне, слушал., смотрел.

— Я, конечно, рад, — сказал он, — но есть хочется по-прежнему.

— Это уже вне экспозиции, — ответил Алеша.

Добрыня кивнул:

— Мы теперь работаем на другом уровне.

— Надеюсь, там кормят, — отозвался Илья.

Но это уже никто не записал.

***

Когда они официально «преодолели еду», стало окончательно ясно, не выдержал Илья.

— Я хочу есть, — сказал он.

Негромко, но решительно.

— Мы работаем с более сложными категориями, — автоматически ответил Алеша.

— Я работаю с желудком, — сказал Илья. — И он не согласен.

Желудок подтвердил.

Добрыня молча развернулся и ушел на кухню. Насупившись, посмотрел на кастрюли, ножи, продукты.

— Мы можем, — сказал он тихо.

— Что? — спросил Алеша.

— Просто приготовить.

Пауза.

— Это будет откат, — возразил Алеша.

— Это будет еда.

Ночью, когда выключили камеры, а концепция уснула, они собрались на кухне. Без света. Тайно. Словно делали что-то запрещенное.

— Быстро, — сказал Илья.

— Спокойно, — ответил Добрыня.

Он взял капусту. Настоящую. Картофель. Лук. Налил воду. Зажег огонь. И начал. Без терминов. Без объяснений. Без «процесса». Просто начал готовить. Запах появился почти сразу. Не метафора. Не память. Не интерпретация. Тот самый.

Илья сглотнул слюну:

— Это оно.

— Оно, — подтвердил Добрыня.

Алеша стоял в стороне, смотрел и молчал, впервые не находил слов.

— Мы сейчас все испортим, — сказал он наконец.

— Мы сейчас все исправим, — ответил Илья.

Они ели молча. Потому что не нужно было говорить. Не нужно было объяснять. Не нужно было записывать. После еды они долго сидели молча.

— Что мы теперь будем делать? — наконец спросил Алеша.

— Есть, — сказал Илья.

— А днем?

Добрыня посмотрел на кастрюлю. Потом на меню. Потом на них.

— Днем — как было, — сказал он. — Ночью — как надо.

— Это… сложная конструкция, — согласился Алеша.

— Зато съедобная, — ответил Илья.

С этого момента у них стало два проекта: один для всех, другой для себя. Ни один из них они не могли объяснить, но это их не беспокоило.

***

Так оно и существовало с полной серьезностью. Днем продолжалась биеннале, продлевались гранты. Усложнялись формулировки: «Радикализация отсутствия», «Углубление отказа», «Переход к пост-гастрономическому состоянию». Приходили люди. Ели то, чего не было. И благодарили.

— Это опыт, — говорили они.

— Это важно.

И чем меньше становилось еды, тем больше становилось признания. Очереди росли. Цены тоже.

— Мы усилили отсутствие, — сказал однажды Алеша.

— Я заметил, — ответил Илья. — Его теперь совсем нет.

— Именно.

Ночью все возвращалось на круги своя. Тихо. Без концепции. Они закрывали двери. Выключали свет в зале.

— Сегодня что? — спрашивал Илья.

— Борщ с мясом, — отвечал Добрыня.

И этого было достаточно. Они варили. Жарили. Резали. Ели. Без слов и зрителей. Иногда Алеша пытался что-то сказать.

— Это можно было бы… — начинал он.

— Не надо, — обрывал его Илья.

И тот брал сметану и умолкал. Потому что впервые понимал: не все должно становиться высказыванием.

Однажды днем кто-то спросил:

— В чем секрет вашего успеха?

Алеша задумался. Посмотрел на зал, меню и пустые тарелки.

— Мы последовательно убрали все лишнее, — ответил он.

— И что осталось? — уточнили.

Вместо ответа Алеша улыбнулся.

Когда ночью Илья доел, то неожиданно предложил:

— Слушайте, а если просто… так?

Добрыня не ответил. Алеша тоже. Потому что оба давно думали об этом. Но не были готовы сказать вслух.

Они продолжали. Днем — усиливать. Ночью — возвращать. Илья научился днем есть глазами и рассуждать о телесности пустоты, а ночью налегать на настоящие щи. Добрыня продолжал днем подписывать «Мирные договоры» с овощами, а вечером рубил мясо так, что доска стонала. Алеша не снимал сторис по ночам, ему не хотелось превращать происходящее в контент.

— Знаешь, — сказал он однажды, глядя, как Добрыня закладывает в кастрюлю крупно нарезанную морковь. — А ведь это и есть главное высказывание.

— Какое? — спросил Илья с полным ртом.

— Которое не надо высказывать.

Илья кивнул и потянулся за хлебом.

Никто не знал, что из этого настоящее. И нужно ли выбирать. Пока это работало. А когда перестанет, они что-нибудь придумают. Или просто поедят.