Три циферблата для одной судьбы

У Аркадия Петровича была одна, но пламенная страсть: время. Не его философская сущность, нет. Не туманная категория для поэтов и бездельников. А его формальное, сухое, железобетонное измерение — то, что можно разбить на минуты, зафиксировать в таблице, прижать к графику и заставить приносить дивиденды.

Он верил в цифры, диаграммы, дедлайны и тиканье кварцевых механизмов с религиозным фанатизмом. Время для него было не рекой — в реках тонут, — а конвейером, с которого он, как заправский сборщик, должен был снять как можно больше готовых изделий под названием «успех».

Он был не бизнесменом, а инженером по эксплуатации собственной жизни.

Его день был расчерчен на «помидорки-тайминги», его обеды укладывались в двадцать минут, разговоры — в пять, раздумья — в три. Его сны, я уверен, проходили под монотонное «тик-так», как под капельницу. Он покупал часы не для того, чтобы знать время, а для того, чтобы его контролировать. Каждый новый хронометр был, в его понимании, ещё одним рычагом давления на вечность.

И вот в его жизни наступил звёздный час.

В одном из тех салонов, где воздух гуще дорогого коньяка, а продавцы говорят шёпотом, будто боятся потревожить сон золота, он увидел Их.

Часы.

С тремя циферблатами.

Они лежали на чёрном бархате, как космический корабль на тёмной стороне Луны. Три лица. Три судьбы.

Один показывал местное время.
Второй — время в Нью-Йорке.
Третий — вещь совершенно загадочная — показывал, как было написано в паспорте изделия, «время лунных циклов».

Аркадий Петрович замер.

В его голове, похожей на бухгалтерскую книгу, мгновенно сошлись все колонки. Одни часы заменяли целый штат аналитиков, секретарей и астрономов-любителей.

Теперь он мог, бросив взгляд на запястье, не просто констатировать, что в Москве пять вечера, а с холодным величием осознать:

«Пять вечера.
В Нью-Йорке — десять утра, Уолл-стрит уже в работе.
А Луна… Луна, я вижу, на ущербе. Не время для сентиментальных решений».

Он купил их, не торгуясь.

Цифра была чудовищной, но разве можно экономить на собственном возвышении над временным потоком?

Первые дни были раем.

Он щеголял рукой, утяжелённой этим шедевром микро-инженерии, ловил на себе восхищённые и завистливые взгляды. На совещаниях он не просто смотрел на часы — он их изучал.

Сдвигал брови.
Переводил взгляд с одного циферблата на другой.
Тяжело вздыхал.

— Извините, коллеги… — говорил он с оттенком вселенской усталости. — В Токио уже глубокая ночь, наш японский партнёр спит, поэтому по вопросу поставок рыбы…

Коллеги замирали, проникаясь уважением к масштабу личности, мыслящей одновременно в трёх часовых поясах и одном спутнике Земли.

Но скоро райская птица контроля начала линять.

Первой заныла рука.

Аппарат весил, как гиря от старинных напольных часов. К вечеру плечо ныло, запястье немело, рукав пиджака неестественно оттопыривался. Застёгивать манжету стало подвигом, сравнимым со швартовкой танкера в узкой гавани.

Потом началась путаница.

Аркадий Петрович, спеша на важную встречу, взглянул на запястье — и замер.

На главном циферблате было без десяти шесть.
На нью-йоркском — без одиннадцати один.
Лунный показывал какую-то кривую палочку.

Что это?

Утро? Вечер? День сурка?

Он стоял посреди улицы, тыкая пальцем в стёкла, сбивая стрелки, чувствуя, как холодный пот медленно сползает по позвоночнику под дорогой рубашкой.

Он опоздал.

Впервые в жизни.

Третий циферблат стал источником тихой ипохондрии.

Аркадий Петрович никогда не задумывался о фазах Луны. Теперь же ловил себя на том, что отменял ужин с женой, потому что:

— Луна растущая, аппетит будет повышен, наедимся, потом будем толстеть.

Или переносил подписание договора:

— Ущербная фаза. Не время для новых начинаний.

Он начал видеть в лунном календаре тайный смысл всех своих неудач.

— Конечно, провалились переговоры! Я же смотрел — Луна была в Водолее!

Но самый страшный абсурд подкрался с другой стороны.

Стремясь контролировать всё время мира, он упускал своё собственное.

Однажды вечером — вернее, в тот промежуток, когда по Москве было восемь, по Нью-Йорку полдень, а Луна, по мнению циферблата, пребывала в первой четверти, — жена сказала ему за ужином что-то очень важное.

О чувствах.
Об одиночестве.
О том, что дети выросли и живут своей жизнью.

Он кивал.

Машинально поглядывая на сияющие под лампой циферблаты.

Мысль его работала чётко:

«Москва — 20:03. Нью-Йорк — 12:03. Разница восемь часов. Луна…»

— Ты меня слышишь? — спросила жена.

В её голосе была тихая катастрофа.

— Конечно, дорогая, — ответил Аркадий Петрович, не отрывая глаз от запястья. — Просто… в Гонконге уже второе число. Начинается новый торговый день. Надо бы мысленно подготовиться.

Он не увидел, как она заплакала.

Он в этот момент проверял, не отстаёт ли минутная стрелка на тихоокеанском поясе.

Кульминация наступила на банкете в честь его юбилея.

Он сидел во главе стола, увешанный тостами, как новогодняя ёлка игрушками. Его тяготила эта пустая трата времени.

Он украдкой смотрел на часы, подсчитывая в уме упущенную прибыль.

И тут его взгляд упал на лунный циферблат.

Стрелка, всегда двигавшаяся с флегматичной неторопливостью, вдруг совершила резкий скачок.

Аркадий Петрович ахнул.

Все замолчали.

— Что случилось? — спросил сосед.

— Луна… — прошептал юбиляр. — Луна только что перешла в фазу полнолуния. За три секунды. Это технически невозможно…

Он сорвался с места и помчался к выходу, бормоча о срочном звонке в Швейцарию, где делали этот проклятый механизм.

Гости смеялись, решив, что это эксцентричная шутка.

На улице шёл холодный дождь.

Он тряс рукой под фонарём. Капли стекали по сапфировым стёклам, искажая цифры.

Три мира на его запястье расплылись в три мутных пятна.

И тут он понял.

Он купил не время.

Он купил его иллюзию.

Тяжёлую. Холодную. Безразличную.

Пытаясь поймать время в три сети сразу, он упустил его между пальцами.

Пока он следил за Нью-Йорком и Луной, у него украли сегодняшний вечер.
Пока он считал разницу с Токио — у него прошла молодость.

Его жизнь, расписанная по «помидоркам», оказалась не конвейером, а свалкой: обёртки от съеденных впопыхах дел, обрывки недослушанных разговоров, битые стёкла несказанных слов.

Он снял часы.

Тяжёлые. Блестящие. Безупречные.

Шедевр.

Гроб его времени.

И швырнул их в чёрную лужу.

Был глухой удар. Всплеск.

И три циферблата, три вселенные, утонули, показывая разное время навсегда.

Он пошёл домой пешком.

Без часов.

Достал старенький кнопочный телефон.

— Алло… это я, — сказал он жене. — Выключи плиту. И… не жди меня к определённому часу. Я просто иду домой. Медленно. Никуда не спеша.

И впервые за долгие годы он не знал, который час.

И это было самое полное ощущение времени в его жизни.

Оно текло сквозь него — тёплое и живое.

И ему не хотелось его больше ловить.

Хотелось просто в нём быть.

А мыслитель скажет:

Человек, покупающий часы с тремя циферблатами, похож на того, кто, опасаясь утонуть, надевает три спасательных круга.

Идти невозможно.
Плыть — тем более.

И стоит только упасть, как эта тройная тяжесть уверенно и неумолимо потянет его ко дну.