Три дня в Борглесе

Предисловие

Когда служитель Церкви Божьего Гнева начинает повествование о временах до Великого Падения. О дерзкой человеческой цивилизации, которая стремилась за небесную твердь в вытянутых металлических трубах… В полутемном холодном зале храма города Борглес наступает особая тишина.

Не тишина благоговения, но тишина равнодушия. Большинство прихожан начинают зевать втрое чаще, чем даже во время самых морализаторских проповедей. Для них эти рассказы — лишь древние мифы, сказания о временах столь далеких, что к насущным проблемам сегодняшнего дня они не имеют никакого отношения.

Только немногочисленные дети, чьи глаза еще не утратили способности удивляться, внимают каждому слову. Они слушают о том, как строгий Бог решил проучить своих же созданий, осмелившихся переступить границы очерченного Им мира. Для них это не просто история — это предостережение, эхо далекой катастрофы, отголосок той гордыни, обрушившей небеса на землю.

«Вначале Бог направил огромный камень в одну из труб, что пролетела мимо него. Но на нас, людей, это произвело обратное впечатление, и не вняв предостережению, не смирившись с невозможностью покинуть дом, дарованный нам Создателем, мы, безумные в дерзости своей дети Его, продолжили тщетные попытки вырваться за пределы реального мира.

Тогда Бог послал гору и направил её не в очередную трубу, пробившую хрусталь небес, а в сторону самого источника беспокойства. Создатель предупреждает только один раз, но люди, возгордившись и желая показать, что они уже не подчиняются Ему, начали закидывать в небо новые трубы, наполненные порохом и противоестественной магией, которая заставляла умирать от старости и разложения всё, до чего могла дотянуться.

О, как же они были глупы! Твердь, отправленная Создателем дабы вразумить человечество, не была живым существом! И магия не смогла ничего с ним сделать. А вот порох, порох да — он разрушил её. Но только по замыслу Создателя так и должно было случиться. Люди в безумии своей гордыни должны были сами навлечь на себя ещё большие беды, множа страдания.

Гора от взрывов рассыпался на множество осколков, но куски эти впитали в себя магию и вернулись на людское племя огненным дождём. Этот дождь, шёл целую эпоху, и оставил на лике планеты уродливые шрамы. А магия на многие часы езды вокруг мест падения камней заставила растительность, животных и людей стареть и умирать от болезней, ранее не виданных».

***

Действие романа происходит спустя примерно 500 лет после Великого Падения. Человечество медленно восстанавливается. Древние страны и элиты погибли в результате самой катастрофы и последовавших за ней голода и войн за ресурсы. Огромные территории до сих пор непригодны для жизни. Население всей Земли составляет несколько сотен миллионов человек. Пригодные для жизни территории разделены огромными пустынями —снежными и песчаными.

За несколько десятков лет до начала этой истории климат наконец-то начал стабилизироваться и улучшаться, в результате чего люди вновь стали осваивать ранее недоступные земли.

Электричества нет, быстрой связи между государственными образованиями, больше похожи на конфедерации городов и сельских общин, — тоже. Человечество было вынуждено отринуть большинство инструментов, созданных им на пике своего научного прогресса, но зависимых от источников энергии, во время борьбы за выживание. Остались только наиболее примитивные и простые технологии.

То, к чему мы в XXI веке относимся как к обыденности, через сотни лет после Великого Падения воспринимается как магия. Да кого я обманываю? Большинство и в XXI веке не знает, как работает простой электрогенератор, ну и уж точно мало кто сможет его собрать.

Конечно, не все учёные и инженеры погибли в результате катастрофы и последовавших за ней войн. Но человечество без связи потеряло возможность взаимодействия разделённых анклавов. В результате сложная техническая, научная и инженерная мысль быстро деградировала. Если где-то и сохранились знания о том, как добывать тоже самое электричество, то героям этого романа такие места неизвестны.

Большинство людей влачит жалкое существование фермеров в условиях тяжёлого климата. Пограничные конфликты между городами, селениями или разного рода государственными образованиями вспыхивают постоянно. Но крупных войн не происходит. Большой армией считается войско в несколько тысяч человек, вооружённых железным оружием. Если хотя бы у десятка воинов есть бумстики в этой армии, то это главные бугры в округе, так как секрет изготовления пороха был то же практически утрачен, и занимаются его производством немногочисленные алхимики и маги. Однако одна из групп искателей древних артефактов раскопала рецепт этой технологии, и скоро монополия на огнестрельное оружие и взрывчатку, которую держат в своих руках новые элиты, закончится.

Глава 1

— Поднимайся, чертов лентяй! Где тебя, едрить твою поперек колена мать, носит по ночам?

Утро было безнадежно испорчено. Укромное место, обустроенное Паткой между дровницей и сеном поближе к бревенчатой стене основного дома, от которого всегда шло тепло через плохо проконопаченные щели, было обнаружено и мастерски разрушено одним могучим ударом дядюшки Клина. Дрова, прикрывающие молодого батрака от этого жестокого мира, где необходимо работать, чтобы выжить, свалились прямо ему на голову, множа и так не в меру разыгравшуюся после ночной попойки с корешами из соседних хуторов боль.

— Ах ты, гад мелкий, вылезай, говорю! Кто вчера коров на клевер загнал? Только пойло своё жрать с дружками можешь! Ты чё, не понимаешь — если хоть одна буренка подохнет, я тебя самого зимой жрать буду? — багровея, как спелый томат на солнце, всё больше распалялся дядюшка. — Быстро в город, за доктором Ивечком, пока я с Митом буду тут твои косяки разгребать!

Думаю, самое время, пока наш герой приходит в себя, сделать небольшое отступление и рассказать об одной из сторон устройства общества, в котором живет Патка.

Дядюшка Клин, конечно, не был его родственником. После Божьего Гнева и последующих трагических событий, приведших человечество к регрессу, общество повсеместно архаизировалось. Простые люди стали взаимодействовать друг с другом способами, характерными для сельских общин XVI–XVII веков. Во многих местах возродилось крепостное право, но не везде — например, в регионе, где проживал Патка, его не было.

Но повсеместно в деревнях страны (или, вернее, конфедеративного образования, прозванного Прогрессивной Империей Старого Мира) было принято младших детей выгонять из дому по достижении ими 15 лет, дабы они после смерти родителей не могли на общих основаниях требовать дележа наследства со старшими братьями.

Те, кто поумнее да посноровистей, как друг детства Патки Дрол, шли в город и устраивались подмастерьями у ремесленников. Крепко слаженные, но умом обделённые стремились попасть на службу к местному герцогу Сандешу. Злые языки поговаривают, будто он каждый вечер заставляет солдат полировать пики, при этом лично проверяя качество работы, но о чём только бабы на рынке не треплются. Главное, если хорошо служишь и тянешь носок на военных смотрах, а также вышел не только широкими плечами, но и с лица твоего можно воду пить, то считай — жизнь удалась, будешь служить в личной гвардии, которая состоит из 15 самых рослых и красивых парней, собранных со всей округи. Тот же кто лицом не вышел, но все же был крепок мог попробовать себя в роли обычного стражника.

Что же касается Патки и ещё шести из десяти его неудачливых ровесников, то они могли податься в батраки к крепкому хозяйственнику за еду и кров. Таких богатых крестьян и было принято среди «бесприданных» детей называть «дядюшками».

Да, я расписал вероятную судьбу девяти молодых людей из десяти. А что до десятых? Для них был уготован один путь — путь в никуда. Самые отчаянные отправлялись в город Волнокрас, раскинувшийся вдоль берега бескрайнего океана Лун. Они записывались матросами на корабли, которые вели торговлю с народами, в множестве населявшими крупные острова и архипелаги. Эти острова образовались в результате катастрофы, смещений земной коры, землетрясений и цунами.

Жизнь их была коротка и трудна настолько, что в деревне если и вспоминали про таких «исходных», то только как о покойниках. Но чаще и не думал о них никто. Ведь отчаянные и отморозки в понимании местных — это было одно и то же. И мало кто из таких «исшедших» был приятным малым, не попортившим крови соседям, а то и вовсе по пьяной лавочке не порезавшим кого-нибудь из собутыльников или не снасиловавшим молодую девку.

— Если Бубка не прорыгается, из-за тебя дурака придется Ивечку целый горлик отдавать!

Патка под оры «дядюшки» торопливо подвязывал штаны веревкой, которая служила ему ремнем, не вполне понимая, что происходит. В голове его сидела только одна мысль: Лишь бы Клин в порыве гнева не схватил вилы, стоящие рядом для закладки сена в амбар, да не оборвал пусть жалкую и никчемную, но такую единственную жизнь «бесприданника».

— Давай быстрее, портки он поправляет! Кому на твою сраку в городе смотреть надо? Там таких обрыганов голожопых на паперти, подаяние просящих, толпы стоят. К ним хочешь? Если корова подохнет, я тебя…

В этот момент «дядюшка» начал задыхаться от распиравшего его гнева, так как количество производимой им ненависти было неспособно проскочить через пусть и огромное по сравнению с Паткиным, но всё же довольно ограниченное в размерах ротовое отверстие. Воспользовавшись секундной паузой в тираде хозяина и тем, что тот, переводя дыхание, сместился в сторону от входа в разрушенное укрытие, молодой батрак рванул из полутемного амбара на свободу. Напоминанием быть более ретивым в желании спасти ненаглядную хозяйскую Бубку, огромную каждый год телящуюся племенную корову красивой рыжей с белыми подпалинами расцветки, служил сочный подсрачник так не вовремя переведшего дух Клина и ухитрившегося при всей своей грузности двинуть сапогом по тому самому месту, которое Патка так неуклюже пытался прикрыть.

Подтягивая на бегу штаны, батрак судорожно пытался сообразить, в какую сторону бежать в город. За свою недолгую жизнь он был там три раза с отцом на осенней ярмарке. А после «изгнания» из родного дома несколько недель пытался тщетно устроиться в обучение к ремесленникам. Но так как от природы был обделён талантами, очень быстро понял, либо он подохнет от голода в ожидании милости на паперти, о которой кричал «дядюшка», либо путь его лежит обратно в сельскую местность наниматься разнорабочим. Возвращаться в родную деревню и попадаться на глаза бывшим родственникам не хотелось. Поэтому выбор пал на отдалённый хутор крестьянина Клина. Второй год молодой человек жил и работал здесь за половинку ржаного хлеба, чашку супа (по праздникам даже с мясом) и крышу над головой в общем доме, больше похожем на хлев, где обитали ещё пятеро таких же бедолаг, как он.

***

«Вот баран», — думал «дядюшка», задумчиво глядя вслед бегущему в противоположную от города сторону батраку.

Если бы не просьба старого друга Микши, отца Патки, пристроить непутевого пацана, Клин давно обменял бы его на пару килограммов металлических диковин у проезжающего раз в несколько месяцев каравана «раскопщиков». Те не боятся залезать в запретные места. Им всегда нужны рабочие руки, растаскивать завалы. А то, что эти руки приходится регулярно менять, так как они стареют в десятки раз быстрее, чем обычно, — это издержки.

— Мит, иди возьми сена и пихай его Бубке в пасть, надо ей прорыгаться. Тольк, тащи ведро молока, будем поить. Сержик, догони этого тупицу и направь в сторону города. Скажи, чтобы спешил. Доктор Ивечк живёт на соседней улице с кварталом кузнецов, справа от городской площади. Объясни, у того на вывеске нарисованы пила, клещи и корова — рогатая такая. А то этот дурак не поймёт. Сам же возвращайся, ты сильный парень, будешь помогать толкать Бубку. Может, и не придётся Ивечку платить, разве только за выезд.

Клин раздал поручения. Поправил кожаный фартук, который использовал при работе с животными, и пошёл в сторону хлева спасать драгоценную Бубку.

Глава 2

— Стой!

«Померла Бубка», — противным холодом стегнула мысль Патку. Он обернулся на окрик со стороны хутора и увидел бегущего к нему человека. Несмотря на приказ остановиться, он наоборот ускорился и продолжил бежать вперёд, со страхом представляя возможные варианты своего незавидного будущего.

Добраться до Волнокраса, а там на корабль? Может, вернуться в родную деревню, броситься в ноги к батюшке и просить взять его батраком в родной дом? А если поймают? Или отец отдаст Клину, дабы не пришлось платить за корову?

Тогда два пути. Или к «раскопщикам» и через пару лет умереть в мучениях, будучи больным и дряхлым стариком. Или «дядюшка», долгой зимой в отсутствие главной кормилицы, исполнит свою угрозу и пустит батрака на мясо.

— Стой, дурак, ты не в ту сторону бежишь!

По инерции сделав ещё шагов десять, Патка остановился. Сердце пыталось выскочить из груди и в то же время стремилось сползти в район пяток. Но, несмотря на выброс адреналина, он всё же смог понять смысл того, что кричал ему преследователь.

Тяжело дыша, к нему приближался крупный батрак Сержик, пришедший на хутор всего три месяца назад. В глазах хозяина он выгодно отличался от тщедушного Патки силой, выносливостью, да и чего греха таить — трудолюбием.

«Сам дурак», — обиженно подумал Патка. Он завидовал Сержику и в глубине души понимал, хозяин прав в своих оценках. Поэтому частенько старался задеть здоровяка едкими шутками. Благо тот не всегда понимал их смысл и спустя секунд десять присоединялся к всеобщему хохоту, накрывавшему обеденный зал или внутренний двор, когда Патка выдавал особенно удачный перл.

— Ты чего, не слышал? Я тебе кричал. — Сержик приблизился к согнувшемуся пополам в попытке отдышаться Патке.

— В ту сторону обычно бегут те, кто хочет, чтоб за них думали другие, — насколько позволял ему задыхающийся от недостатка кислорода мозг, едко ответил Патка.

— Хах, так в эту сторону бегут те, кто думать вообще не умеет.

Патка с удивлением взглянул на собеседника. Хоть его шутка и была неудачной, но столь быстрого и ёмкого ответа от здоровяка он не ожидал. Проскочила мысль: «Может, я зря над ним постоянно подшучиваю? Возможно, он не настолько туп, как мне кажется. В любом случае сейчас он явно сообразительней меня».

Батрак выпрямился и примирительно поднял руки.

— Сдаюсь, уел ты меня, Сержик. Голова чугунная и звенит как колокол после вчерашнего. Боров этот жирный меня ещё напугал, я ж чуть без портков не убежал.

— Ты свой язык лучше засунь поглубже, да головой работай не только на приём браги. Клин правильно тебя вздрючил, из-за тебя корова помереть может. Скажи спасибо, что я за тобой бежал, рассказать куда идти, а не для того чтоб на конюшню отвести да выпороть.

— Ой, ну спасибо, друг мой. — Батрак склонился в поклоне. — Давно ты в надзиратели-то заделался? Служи, служи, зимой Клин тебе косточку с жирком подкинет.

— Дурак ты, Патка, — беззлобно бросил здоровяк. — За твои выходки другой бы уже давно «раскопщикам» продал, а этот жалеет, думает, образумишься. Ладно, не мне тебя учить жизни, своя голова на плечах должна быть.

— Беги-ка по этой дороге в ту сторону. — Сержик махнул рукой в противоположном направлении. — Когда до перекрёстка доберёшься, не сворачивай. Километра через три лесок будет, его пройдёшь — и ворота вдалеке увидишь. Ты ж вроде в городе какое-то время жил? Ну, значит, где площадь главная, знаешь. Справа от неё кузницы работают, ты их сразу по дыму и грохоту заприметишь. И вот на соседней с ними улице доктор Ивечк проживает. На вывеске у него пила, клещи и корова нарисованы. Сможешь корову от собаки отличить? У первой рога есть, а у второй нет. — Расплылся в улыбке Сержик.

Кровь прилила к лицу Патки — такого неудачного дня на хуторе за эти два года у него ещё не было. Мало того, что он утратил доверие хозяина, и теперь придётся упорно трудиться, чтобы «дядюшка» не шпынял. Так ещё и Сержик, похоже, не даст самоутверждаться за его счёт.

Двое парней быстрым шагом двигались обратно и уже приближались к хутору. Патка обиженно молчал, но у ворот всё же ответил:

— Отличу, не беспокойся.

— Хах, отличит он! А если б я тебя не догнал, как бы искал-то?

— Ну, спросил бы у кого-нибудь.

— Пока ты там спрашивал бы, корова могла и околеть уже. Давай беги, мы пока своими силами ей помогать будем.

Батрак отвернулся и побежал в указанную сторону. Хотя его задела шутка Сержика, в глубине души он понимал – сам виноват. Патка не был плохим человеком и в свои семнадцать лет еще не успел озлобиться на мир, даже факт того, что он являлся младшим сыном-«бесприданником», в целом воспринимал с некоторым стоическим спокойствием. Утешая себя мыслью, будто ничто не держит его в этих опостылевших местах, и в отличие от старших братьев, если он будет достаточно настойчив, то сможет всего добиться сам: посмотреть мир, а там, глядишь, разбогатеет и не придётся всю жизнь гнуть спину в поле.

Может, и правда надо быть более сдержанным и упорным, как тот же Сержик или Мит. С последним у Патки сложились вполне дружеские отношения. Этот парень четвёртый год работал на «дядюшку». И хотя тоже любил хорошо выпить и пошутить над Клином или Сержиком, отличался какой-то невероятной везучестью, умудряясь оставаться на хорошем счету и в нормальных отношениях со всеми обитателями хутора.

Патка таким похвастаться не мог. Косяков за эти два года он успел наплодить много. Так что хорошие отношения у него были только с тем же Митом да поварихой Елькой, но она ко всем батракам относилась как к собственным детям. Поэтому он очень боялся того момента, когда «дядюшка» покажет на дверь.

Однако сейчас думать надо было не об этом. Раз уж так сложилось, надо исправлять ситуацию. Задание простое: восемь километров до города пробежать можно за сорок минут, а если слегка поднажать — за тридцать.

Плохо, конечно, бежать без сапог по каменистой дороге. Из неё местами пробивались жёсткие стебли растений, которые росли в столь непредназначенных местах и оттого были ещё более колючими. Но, что поделать батракам обувь на лето не полагалась.

Спустя десять минут бега по колючкам и острым камням в голове Патки начался мыслительный процесс, уже не связанный с рефлексией:

«Вот, конечно, Клин — сволочь. Понимаю, корова, всё дела, но чего было так гоношиться? Ну, наорал, но как-то спокойней надо быть, человечней. Воды дал бы попить, объяснил, что да как — я бы сразу в нужную сторону побежал. Я ж не изверг какой, коль корова мучается, помогу конечно? Да и вообще, можно ж было, наверное, лошадь дать — всяко быстрее, и доктора бы на ней же привёз. Или отправил в нашу сторону, а сам спокойно из города до хутора дошёл. Нет, всё-таки вина виной, я её не отрицаю, но не по-человечески это как то, да и не грамотно. Какой толк, я вот сейчас здесь в лепёшку расшибусь, а доктора везти не на чем? У него, поди ж, ни лошади, ни экипажа — это извозчика искать. А у меня денег нет. Эх, хоть тёсочку горлика на кармане иметь — чисто здоровье поправить да кучеру на лапу кинуть».

Патка так увлёкся думой о степени своей и чужой вины, как не заметил, что добежал до перекрёстка. Его он помнил: два года назад, когда шёл из города наниматься в разнорабочие, проходил здесь. Очень хотелось тогда повернуть налево (а сейчас с этой стороны — направо) и вернуться домой. Но гордость и мысль о том, что таков путь и он сам устроит свою жизнь, помогли ему тогда пойти прямо, хотя и постоял крестьянский сын на перекрестке в раздумьях некоторое время.

Совершенно не хотелось, но можно было в тот момент пойти и направо (а сейчас — налево). А там, примерно за десять дней пути, миновав запретные земли, дойти до города Волнокраса. Вот только голодному пацану пятнадцати лет этот путь мог оказаться не по силам.

В любом случае, подумал Патка, кто бы ни был виноват и как бы страшно ни было возвращаться на хутор, корове надо помочь. А значит, путь его лежал по прямой — в город Борглес.

***

Назойливые мухи крутились вокруг стражника городских ворот Фина. Пошёл четвёртый час, как он заступил в караул, и второй, как ему нужно было сходить по ветру. Утренняя прохлада сменялась дневной жарой, и, если верить городским часам, что недавно отбили девять ударов, выходило – к двенадцати, когда его придут сменять, он уже издохнет от аномальной температуры, а мухи облепят его высохший труп и приступят к трапезе.

«Обделавшийся, высохший труп», — с тоской подумал Фин. — «Герцог Сандеш и господин Валитер терпеть не могут, когда у ворот никого нет, а ещё больше они терпеть не могут тратить деньги. Поэтому стой тут, Фин – один, терпи, не смей никуда отлучаться».

Стражник понмил, в его детстве летом никогда не было так жарко. Он уже сорок лет как перешагнул возраст, отделяющий ребёнка от взрослого, но в голове навсегда остался страх голода: внезапный снег в июне мог погубить часть посевов, не высаженных в специальных «резервных» закрытых галереях.

Но последний раз снежное лето было двадцать лет назад, и с тех пор, по ощущениям, каждый год становилось всё теплее. Повышение температуры, ещё десять лет назад воспринималось как благо, однако сейчас вызывало всё больше беспокойства, так как грозило губить урожай уже засухой.

«Может, всё-таки правы церковники? В ПИСМе засилье греха, и это начинается второй акт Божьего гнева, который должен будет стереть человечество с лица Земли благодатным огнём?»

Фин не часто думал о духовных вопросах. Истории о гибели всего человечества его мало заботили — в отличие от собственной гибели от жары уже сегодня. Он, как и все, ходил на еженедельную службу, но в основном спал под монотонный бубнёж жреца официального культа, принятого по всей стране.

В обычное время ему больше были по нраву проповеди отколовшейся группы сектантов, вынужденно проповедовавших на площади перед храмом, так как их не пускали внутрь. Они пели и танцевали, говорили — Бог есть любовь. А кара, постигшая человечество столетия назад, есть не более чем случайность — цепь трагических ошибок, которые люди совершили сами.

Этот подход не был наполнен фатализмом и требованием к смирению. Но мысли о том, что официальные жрецы могут быть все же правы в своих оценках происходящего, тревожили даже его не особо религиозную душу.

«Завтра после службы подойду, пожалуй, к жрецу Айванеру, попрошу окропить меня водой, настоянной на карающем камне».

С каждым годом стоять на посту Фину становилось всё сложнее, а жара или возраст были тому виной — было решительно непонятно. Стражник уставился на уходящую вдаль дорогу: насколько хватало зрения, она была прямой и только ближе к линии горизонта делала поворот в пролесок. Из него как раз показалась далёкая фигура бегущего человека.

Глава 3

Истории про лесных разбойников Патку не волновали — он уже давно перерос тот возраст, когда с трепетом слушал, как отец, везя тыкву и брюкву на ярмарку в город, отбивался вместе со старой клячой Поркой, запряжённой в повозку, от лихих людей, которым только повод дай отнять у крестьянина телегу с овощами. С двенадцати лет он трижды проехал вместе с отцом путь от деревни до города, а после получения статуса «бесприданного» уже сам прошёл в сторону хутора «дядюшки Клина» и разбойников не повстречал.

Но сейчас, в сложный период своей жизни, переполненный обидой и разочарованием от последних событий, он с теплотой вспомнил папкины байки, и на глазах у него навернулись слёзы. Как бы ему хотелось на перекрёстке повернуть в сторону родной деревни! Зайти в небольшой, но добротный дом, где всегда стоял особый, непередаваемый аромат тепла и уюта. Сесть на лавку и наблюдать, как мама занимается домашними делами — она постоянно ходила в холщовом переднике и красивой цветной косынке.

В памяти Патки всплыл тот день, когда ему было лет шесть. Отец вернулся домой из города и, загадочно улыбаясь, подозвал его к себе. Протянув небольшой конверт, он сказал отдать его маме. Такой счастливой мальчишка не видел её ни до, ни после.

Отец рассказывал потом, что купил платок за три отложенных горлика у торговцев из Волнокраса. Он был соткан из материала, который производят на одном из далёких островов океана Лун. Жители держат в строжайшей тайне секрет производства ткани, но есть слухи, будто нити получают вроде как от пауков. Патка тогда удивился и спросил, как жители острова подружились с этими мелкими зверьками и сколько их нужно завести, для того чтобы сделать хотя бы один такой платок. Но отец на заданный вопрос только пожал плечами. Он был простым крестьянином и точно знал одно: местные пауки такие нити не производят, иначе платок не стоил как три коровы.

Стерев рукавом так некстати проступившую слезу, Патка миновал последние редкие деревца лесной окраины и выбежал на открытое пространство. Солнце начинало припекать, а значит был примерно десятый час. До города оставалось километра четыре по прямой и ровной местности. Надежда, избежать тепловой удар, таяла, как снег, выпавший в июле (Патка такого не застал, но верил рассказам старших).

«Вода бы сейчас не помешала, зря я вчера нарезался с Ишкой и Митом, сердце того и гляди замрёт. Вот ерунда же получается? Пили вместе, а в город я один побежал. Они там поди уже и Бубку откачали, и поели, и в теньке прохлаждаются, да ржут надо мной».

Обида очередной волной нахлынула на молодого батрака. «Ну я коров на выпас выгонял вчера, ну и что? Этим придуркам просто повезло – не их очередь была! А теперь мне одному всё терпеть приходится! А тот, кто Клину про мой схрон рассказал — каменюка подлючая, узнаю — придушу».

Последняя мысль раззадорила воображение, в нём он уже вовсю рисовал себе картины, где по возвращении на хутор устраивает допрос своим коллегам-батракам. Ишка (ну кто же ещё?), не выдержав давления и жёстких аргументов (над ними ещё надо будет, конечно, подумать), сознавался в содеянном и, дабы загладить свою вину, отдавал драгоценный сапожный нож, который ввиду отсутствия сапог носил заткнутым за пояс. За что неоднократно получал нагоняй от «дядюшки», но упрямо продолжал таскать его с собой. Этот рыжий хмырь с хитрой и наглой ухмылкой вызывал у Патки чувство неприязни, правда с примесью уважение за то, сколько тот мог выпить браги в один присест.

***

На этом месте стоит взглянуть на дорогу глазами стражника Фины. Он увидел, как из леса показалась фигура бегущего человека, тот преодолел примерно половину пути и вдруг исчез. Стражник протёр глаза.

«Я ведь только моргнул, куда он делся? Нет, мне определённо надо Айванера попросить не только окропить водой, но и причастить камнем, видимо, бес зрение попутал. Может, на этой жаре привиделся путник?»

Фин пристально вглядывался в дорогу. В хорошую погоду она вся как на ладони. «А вдруг это шпион, и он, увидев меня, нырнул в придорожную канаву? Тогда надо доложить начальнику караула. А если мне показалось? Может, и не было никого? Уйти я не имею права. Обязательно надо поднять вопрос об ещё одном караульном — вдруг к нам сейчас приближается вражеская армия, а я даже доложить не могу, ведь для этого надо покинуть пост».

Пока Фин судорожно обдумывал план дальнейших действий, он увидел, как слева от дороги, в высокой придорожной траве, мотая взъерошенной головой из стороны в сторону, будто пытаясь понять, где он находится, поднялся человек. На таком расстоянии было сложно понять, кто это такой. Но тщедушное тело выдавало в нём либо женщину, либо подростка. Женщины редко ходили одни, значит подросток.

***

«Эй, па…» — раздался крик где-то вдалеке. Патка повернул голову и уставился на стоящего вдалеке человека. Было трудно разобрать, что же ему кричали, но хотя бы это помогло сориентироваться в пространстве. Ветер доносил до него обрывки фраз: «Ты ш…?», «жи…?», «п.о.щь н..а?»

Батрак ошарашено потряс головой, будто бы пытаясь выбросить из неё мусор. «Чёртовщина какая-то творится, как это произошло? Нога болит теперь».

Патка вышел на дорогу и осмотрелся в поисках камня, о который споткнулся. Дорога, пусть и не идеально ровная, всё же была лишена явных изъянов в виде валяющихся камней или рытвин. В этот момент он почувствовал, как к горлу подступает отвратительный комок. Не пытаясь сдержать позыв, батрак отвернулся в сторону обочины и выбросил из себя тугую струю негатива, что накопился в нём за последнее время.

«Видимо, перегрелся. Всё этот Ишка, чёрт рыжий, виноват. Если б я на него так сильно не злился, может, и не упал», — вытерев рукавом рот, подумал Патка.

После рвоты стало получше, хотя голова кружилась и очень хотелось пить. Но, избавившись от вчерашних возлияний, батрак даже слегка повеселел. «Давно надо было это сделать — и бежать было бы легче».

Он поправил сбившуюся рубаху, подтянул штаны и направился в сторону городских ворот. Несмотря на небольшое улучшение общего состояния, бежать не хотелось. Тем более нога начинала поднывать всё сильнее. «Видимо, подвернул, ну ладно, сейчас расхожусь».

До города оставалось километра полтора. Понемногу приближаясь, он лучше разглядел того, кто кричал. Это был городской стражник. Патка не мог вспомнить, видел ли он его раньше. Скорее всего, нет — всё-таки город — это не его родная деревня, где все друг друга знают, и тем более не хутор, на котором постоянно жили и работали человек десять. Приняв как можно более серьёзный вид, батрак прошествовал к городским воротам.

— Эй ты, кто таков? Зачем бежал, чего упал? — спросил Фин с усмешкой.

Он уже понял, что к нему приближается молодой батрак из деревни или с хутора крестьянина Клина. И, судя по его неспешности после падения, ожидать появления из-за леса вражеской армии не стоит. Ну а расшаркиваться перед крестьянином не стоит и подавно. На время забыв о поджимавшей его нужде, Фин настроился вдоволь поиздеваться над парнем, для чего занял место на проходе в городских воротах.

— Меня Патка звать, я с хутора Клина бегу, мне к доктору срочно надо, а упал я потому, как за дорогой никто не следит, вся в рытвинах.

— Не положено в город всех подряд пускать. Пароль назови. А рытвины они только от вас, крестьян гнилозубых образуются. Телеги свои с брюквой таскаете — вот и разбиваете колею.

Патка вспомнил, дорога была в довольно хорошем состоянии, и подумал, что стражник редко покидает город.

— А с кем я общаюсь? Когда в прошлый раз в город заходил, паролей не было.

— Я Фин, рядовой стражи караульной службы и хранитель городских ворот на службе города Борглеса и лично герцога Сандеша, — горделиво приосанившись, сказал пожилой стражник. — Раньше не было, а теперь есть. Без пароля не пущу. А ещё смотри — заставлю правила поведения в городе сдавать, а то вы, крестьяне гнилозубые, все подворотни обоссыте и обгадите если за вами не следить.

Патка внимательно осмотрел стражника. Всем своим видом тот внушал уважение. Во-первых, на нём были железные латы, начищенные до блеска. На голове был надет металлический шапель (слова такого Патка, конечно, не знал, так что про себя просто назвал эту штуку шапкой). Огромные усищи завивались кончиками вверх и практически дотягивались до бровей. Проскочить мимо такого караульного будет непросто. Надо где-то узнать пароль. Или попробовать потрафить стражнику.

— А я их знаю: на мостовых не харкать, в подворотни не опорожняться, милостыню не просить, — эти нехитрые правила рассказал ему отец ещё в первый приезд в город. — А как вы, Фин, в таком хорошем состоянии свои латы поддерживаете? Они на солнце сияют так, что я вас, только выйдя из леса, уже заметил.

На суровом лице Фины не дрогнул ни один мускул, но внутри он испытал чувство глубокого удовлетворения. Латы — это была его вторая гордость после усов. Он мог их полировать часами, сидя в караулке. Это, конечно, не пики, но герцог Сандеш неоднократно отмечал пожилого стражника и даже отдавал распоряжение выдать тому двойную порцию пайки после смотров.

— Хорошо, когда молодые люди ценят красоту и чистоту, — ответил Фин, но, взглянув на взмыленного и запылённого Патку, подумал о том, что про чистоту, наверное, перегнул. — Для блеска я доспехи натираю смесью из уксуса и масла. Но самое главное — это регулярность. Но вам, молодежи, этого не понять. Ты свою рубаху небось с рождения не стирал?

Патка пропустил последнюю фразу мимо ушей — и так много проблем из-за неумения держать язык за зубами.

— Дядь, а вот как такие усы отрастить? У меня даже щетина только клоками пробивается.

«Куда тебе, щенок, усы растить, у тебя молоко на губах не обсохло», — подумал Фин. Для него усы были особенной гордостью, он холил их и лелеял, используя смесь конского навоза, угля, молока и растёртых древних диковин, купленных у проезжавших мимо «раскопщиков». Но, естественно, рассказывать секрет каждому встречному не собирался. Однако учтивость парня и вопросы ему понравились — он вспомнил те времена, когда сам пришёл в город в поисках лучшей жизни и как ему повезло попасть в стражники, где он и служил уже почти сорок лет.

Буркнув в ответ, что усы он тоже обрабатывает уксусом и маслом, Фин отошёл в сторону и сказал:

— Пароль в мою смену — «латы и усы». И не забудь! Знать правила и исполнять их – не одно и тоже.

Глава 4

«Старый пень, вот отличный пароль», — крутилось в голове Патки, пока он проходил через дверь, врезанную в деревянные ворота. Теоретически они прикрывали Борглес от внешних угроз, а на деле лишь создавали препятствия для желающих попасть в город.

«Но... "усы и латы", это ж надо так угадать?!» Патка был весьма доволен собой — он назвал оба слова, пусть и не подряд. В этом нежданном препятствии было нечто неуловимо сказочное, будто взятое из историй, рассказанных деревенскими стариками. В них находчивый герой всегда знал, где скрыта замочная скважина, или угадывал нужное слово. Батрак даже вспомнил одну такую: юный помощник помог старому и мудрому волшебнику попасть в подземный город, догадавшись, какое слово было зашифровано в загадке, выбитой на камне, который прикрывал проход вглубь горы.

Борглес расположился на земле, а не под ней, скал поблизости тоже не наблюдалось, так что за настоящее приключение здесь могла бы сойти только поножовщина в таверне. Да и не был Патка искателем этих самых приключений — его в целом устраивала жизнь крестьянина, кабы можно было хоть иногда выбираться из деревни, да не приходилось бы гнуть спину на «дядюшку».

***

За городскими воротами начиналась узкая улица, по которой с трудом могли разъехаться две снаряжённые телеги. И без того неширокий проход с каждым годом становился всё уже — дома городской бедноты хаотично разрастались во все стороны, постепенно отхватывая куски дороги, что вела на ярмарочную площадь.

Это был самый дурно пахнущий район города. Местные жители в основном работали в речном порту: либо на разгрузке товаров, либо на рыбном промысле. Аромат от них после смены складывался из запаха пота и рыбьих потрохов. Приятной атмосферы не добавляло отсутствие канализации, которая так или иначе была представлена в остальных частях города благодаря стараниям отца нынешнего управителя.

Он всё время занимался городским благоустройством и за тридцать лет смог организовать общую систему слива стоков в реку Хряпу, что рассекала город надвое. Ловить рыбу для пропитания с тех пор приходилось только выше по течению, но в самом городе жить стало приятнее.

Сын унаследовал от отца не только титул герцога, но и желание сделать мир лучше и красивее. Будучи избранным (как и его отец) на всеобщем народном голосовании единодушным решением представителей пяти богатейших семейств головой Борглеса, Сандеш желал претворять в жизнь свою мечту урбаниста и иногда по возможности чаяния народа.

По традиции после вступления в должность новый голова должен был отчитаться перед жителями города о состоянии бюджета и озвучить планы на следующий год. В момент подготовки к выступлению выяснилось, что, канализация — дело всей жизни его отца, было реализованно за счёт заёмных средств, и дебет с кредитом никак не сходился. Собранных с горожан налогов едва хватало на покрытие процентов, а значит, надо было либо затягивать пояса и наблюдать, как городское хозяйство начнёт разваливаться без вливания денег, либо поднимать взносы на коммунальные услуги. Оба варианта грозили проблемами.

К счастью, за несколько дней до вступления в должность нового головы решение само постучалось в дверь.

— Господин Сандеш, позвольте приветствовать вас от лица всего города и лично семьи Тритарцы.

— Добрый вечер, господин Люп. Что привело вас ко мне? Если говорить откровенно, я сейчас очень занят.

— Великий голова, не велите выгнать вашего покорного слугу и соратника в деле благоустройства нашего города. Ваш благородный отец, да будет он всегда согрет теплом камня и омыт водой неба в последующей жизни...

Оба мужчины склонили головы и на секунду умолкли.

— ...выстроил великолепный город, но, как мы оба знаем, сделал он это за счёт денег, которые брал в долг у пяти главных семей... Тритарцы, Флошы, Серпы, Армусы и Валенца всей душой радеют за благосостояние и процветание Борглеса. И мы опечалены тем, что, как нам кажется, вам предстоит сделать.

Сандеш внимательно слушал. Этот скользкий тип Люп не вызывал у него доверия. Но если с тобой разговаривает главный кредитор, выбора как будто бы нет. Представитель Тритарцы продолжал:

— В связи с неожиданной кончиной вашего отца, разорвавшей наши сердца и оставившей незаживающую рану, мы решили — новый глава не должен нести бремя его долгов. И город тоже не должен страдать. Мы торжественно уничтожим все долговые бумаги. И начнём всё с чистого листа.

Герцог был готов к чему угодно, в том числе и к тому, что Люп потребует выплату всего долга немедленно, но не к такому. Слова благодарности готовы были сорваться с губ. Однако пристальный взгляд посланца остановил его.

— Но! — Сандеш ненавидел это. Как говорил герой одной из сказок его детства: «Что идёт до слова «но» — лошадиное г...» Настроение, которое только-только начало улучшаться, рухнуло в пропасть. — Но у нас будет одна маленькая просьба, — продолжал Люп. — На берегу великой реки в центре города, как вам известно, есть порт. Он приносит немного денег, но обеспечивает горожан работой и пропитанием. Работники порта ради своего удобства выстроили прямо в центре ужасные трущобы. Они портят вид нашего великолепного Борглеса и занимают ценную землю, а мы могли бы её использовать, разбить, например, на этой территории парк.

Сандеш встрепенулся. В столице, где он провёл все свои юные годы, парки были повсеместно. В его же родном городе не было ни одного, и создание такого городского пространства сразу же осовременило бы Борглес и показало — новый голова следует столичным трендам.

Однако Люп продолжал:

— ...или разбить небольшой сквер, а на остальной территории построить помещение под управлением пяти семей, где будут собраны все рабочие порта. В одном крыле смогут работать заготовители рыбы, в другом мы сделаем таможенный склад и будем собирать налог с каждого ввезённого и вывезенного из города товара.

Сандеш задумался. Открыть городской парк было его мечтой, но организовать работу порта и наладить постоянный приток денег с помощью таможенных пошлин тоже хорошо.

Люп, обратив внимание на то, что Сандеш находится в сомнениях, решил подтолкнуть его к правильному выбору. Из-за спины, будто фокусник, он вытащил маленький свёрток.

— Я знаю, как вы любите артефакты из эпохи прогресса, господин. Пусть этот скромный подарок склонит вас в сторону постройки нового здания порта и памятного сквера. А уж когда мы начнём зарабатывать, тогда мы сделаем из нашего Борглеса — город-сад.

С этими словами посланник семьи Тритарцы поклонился и покинул дом герцога.

Сандеш открыл свёрток: плоская прямоугольная пластинка — тонкая, размером меньше ладони, из матового жёсткого, но гнущегося материала. На одной стороне — тиснёные цифры и буквы, на другой — тёмная блестящая полоска. Металлическое вкрапление украшало верхнюю часть.

От неё веяло великим прошлым. Герцог не мог отвести глаз — это поистине царский подарок. Явно находка из запретных земель. Может быть, это был оберег? Например, если тебя ловили на дороге разбойники, ты мог показать эту пластину, и они сразу понимали, что ты не простой человек и находишься под защитой императора. На это намекали буквы, которые складывались в какое-то имя, и цифры, они, вероятно, указывали дату действия пропуска. Ну и, конечно, нарисованный на лицевой стороне герб — две чёрные перекрещивающиеся лошадиные головы на жёлтом фоне.

Долго раздумывать Сандеш не стал. На следующий день он послал за Люпом и ответил согласием на идею построить на месте жилищ работников порта новое здание городской таможни и разбить сквер имени отца Сандеша — Николеша. Оставалось утрясти формальные вопросы вроде размеров сквера и размеров долей города и семей в общем предприятии. Но после долгих споров стороны пришли к соглашению. Семьи получали семьдесят процентов прибыли, а сквер должен был занять примерно четверть площади снесённой недвижимости.

Желание самих жителей трущоб, естественно, никто не спрашивал. Горожане в массе своей были за изменение облика города. Поэтому недовольных рыбников и грузчиков просто выгнали с помощью городской стражи и нанятых семьями добровольных помощников. С тех пор «портовики» были вынуждены переселиться к городским воротам, что, конечно же, не добавляло им любви к городскому голове, а также создавало проблемы для и так густо населённого восточного берега.

***

Конечно, всего этого Патка знать не мог, но подсознательно чувствовал — есть что-то неправильное в огромных и неказистых трёх-, а то и четырёхэтажных постройках, слепленных из того, что попадалось под руку. Было неприятно, когда кто-нибудь из обитателей трущоб выливал из окон верхних этажей свои отходы. Хуже, если в этот момент по дороге ехала телега с товаром.

«От городских всегда одни проблемы» — говорил отец — «Если не хочешь быть облитым содержимым ночного горшка, то ехать на ярмарку надо как можно раньше, пока жители трущоб спят, а на восточной дороге нет других крестьян».

«Интересно, как Фин, такой любитель чистоты, уживается с таким соседством? И как это вяжется с городскими правилами? Или они действуют только для приезжих?» — обходя босыми ногами мерзкие кучи и лужи, задумался батрак.

***

Вообще, трущобы у восточных ворот были той ещё головной болью не только для Фина, заступая в караул, он небезосновательно опасался за чистоту своих лат. Практически сразу вылезла и большая проблема для герцога.

Соглашение, казавшееся поначалу довольно выгодным, на деле позволяло отбивать только затраты на содержание работников таможни и рыбного промысла. Доход же в основном получали пять семей. Налоги всё равно пришлось поднимать. А бывшие жители портовых трущоб, не получив защиты или поддержки в городе, начали замыкаться в свою закрытую общину.

Район всё больше напоминал гетто, и проход по дороге от восточных ворот до здания порта и ярморочной площади всё чаще был похож на продвижение если не по вражеской территории, то явно не по дружеской. Попытка выгнать людей во второй раз или хотя бы навести порядок могла закончиться бунтом. Провести в этот район канализацию не было денег. Убедительные просьбы стражников соблюдать правила и не бросаться фекалиями, не помогали.

Осложняло ситуацию то, что восточные ворота выходили на дорогу, которая вела в столицу, и любой важный гость мог попасть под вонючий обстрел. Облегчало же отсутствие в городе Борглес важных гостей из столицы в течении последних двадцати лет. На торжестве, посвящённом вступлению Сандеша в должность городского головы, присутствовал имперский инспектор. Он пожелал успехов в управлении городом и выразил надежду, что фиксированный городской налог в размере двухста пятидесяти горликов серебром будет поступать ежегодно и без просрочек.

Это и были две причины, почему на страже этих ворот стоял только Фин — Денег нет, а со стороны столицы опасности вроде как не ожидается.

В общем, ситуация с жителями трущоб находилась в стадии закипания. О проблемах крестьян, идущих с восточной стороны в город, тоже никто не думал.

***

Однажды через родную деревню Патки проходили паломники культа Божьего гнева. Они шли от столицы в сторону запретных земель, чтобы лично узреть кратеры, оставленные огненным дождём. Один из странников, очень старый, с коричневыми узловатыми руками и длинной седой бородой, остановился в их доме на ночь и весь вечер рассказывал детям истории о том, как жили люди до великой катастрофы.

Если верить его словам, то тогда они летали в железных бочках как птицы по небу размахивая крыльями и кидались металическими вёдрами друг другу на головы.

Ловко уворачиваясь от очередного вонючего кулька, батраку пришла мысль: «Предки, видно, были не очень-то внимательными, если не могли заметить железку, падающую с неба».

Глава 5

— Друг, иди сюда, друг! — раздался громкий шёпот слева.

Патка обернулся на звук и увидел толстый палец, направленный в его сторону. Обладатель его скрывался в темноте дверного проёма некогда роскошного дома. Однако сейчас здание могло похвастаться разве что стильно облезшей краской и модными, наспех приколоченными досками, закрывавшими окна первого этажа.

К боковой стене особняка, будто бедный, но очень настырный родственник, вплотную прижалась высокая покосившаяся постройка. Она была сделана из досок от ящиков, мешковины, ржавых металлических листов (видимо, найденных на раскопках) и разномастных деревянных панелей. Эту конструкцию с трудом можно было назвать жилой. Третий, а может, четвёртый её этаж — или все вместе — на добрых два метра выдавался в сторону некогда богатого соседа.

На лицевой стороне, в том месте, где дома будто срослись, белой краской был нарисован своеобразный крест, образованный коромыслом и багром — инструментами, распространёнными среди грузчиков и рыбников. Большая часть символа располагалась на трущобе, но примерно четверть рисунка заняла своё место на доме с заколоченными окнами. На этой части виднелись следы многочисленных попыток стереть её и нарисовать заново. Это была граница территории района, где жили работники порта.

Двухэтажный дом, на первом этаже которого когда-то была лавка по продаже всякой всячины крестьянам — гвоздей, подков или лампад с горючей чёрной жижей, называвшейся странным словом «кэросин», — принадлежал господину Рапуше. Тот смекнул, что все эти товары могут пригодиться сельским жителям, возвращающимся в деревню. Их можно было купить непосредственно в ремесленных или производственных мастерских, но для этого требовалось хорошее знание города и наличие свободного времени. Поэтому открытие магазина, где всё было собрано в одном месте, оказалось выгодной затеей.

Господин Рапуша — свободный торговец и владелец дома — относился к незаметно ворвавшимся в его владения трущобам не просто отрицательно, а с самой настоящей ненавистью. Дело всей его жизни — продажа городских товаров крестьянам с двойной, а то и тройной наценкой — закончилось в тот самый момент, когда ушлый глава «Объединения работников багра и коромысла» дал разрешение на строительство очередного архитектурного непотребства, по недорозумению прозваного местной голытьбой жильем.

Раньше от его земли и до городских ворот был пустырь, на нём покидающие город деревенские могли оставить свою телегу и зайти к торговцу. Сейчас же всё пространство заняли неказистые дома, заселённые сомнительными личностями. Они всякий раз недобро посматривали в сторону господина Рапуши, ведь он был единственным горожанином не из портовых рабочих, кто пришёл на собрание «ОРБиК». Там он яростно выступил против возведения построек без соблюдения неких строительных норм.

Что это за нормы, участники объединения не знали, но чувствовали: если торговец сможет как-то воспрепятствовать дальнейшему разрастанию их трущоб, то рано или поздно появятся и другие правила, которые запретят им, например, кидаться фекалиями из окон на улицу. Поэтому на собрании ОРБиК было принято решение вывести того из зала заседания с использованием инструмента портового пролетариата — коромысла. Багор же задействовать не стали, дабы не нанести тяжёлых увечий.

С тех самых пор между коренным жителем Рапушей и понаехавшей беднотой периодически вспыхивали конфликты.

Ситуация обострилась несколько недель назад, когда уважаемый горожанин подал жалобу городскому голове о том, что над его вторым этажом выросла некая конструкция, грозящая в любой момент обрушиться на его дом. А на фасаде появилась нарисованная четверть коромысла, толсто намекая — воздушное пространство над его крышей теперь принадлежит району «портовиков».

В приемной герцога торговца выслушали, приняли жалобу на гербовой бумаге, сочувственно покачали головой, обещали разобраться, собрали земельную комиссию. Она несколько недель рассматривала вопрос… А буквально три дня назад, предприняв бесплодную попытку проникнуть через территорию трущоб в тревожащую Рапушу постройку, вынесла вердикт: дома стоят на земле, а всё что висит в воздухе — не в их компетенции.

Два дня назад на первом этаже в помещениях бывшей лавки таинственным образом разбились окна. Вчера на их месте появились доски. Сегодня Рапуша, не желая покидать своего жилища, и пытаясь не преумножать загадки в происшествиях с домом, увидел босоногого крестьянина. Возможно он его последняя надежда связаться с начальником городской стражи.

— Друг, не бойся, заходи в дом, хочешь воды? Я вижу, ты проделал долгий путь. Да не стой ты посреди улицы, ОНИ могут увидеть, что мы разговариваем, тогда домой ты уже не вернёшься.

В голосе из темноты проскочили нотки раздражения. Патка оглянулся по сторонам в поисках таинственных ИХ. Утренняя улица была пуста. Жители трущоб ещё засветло отправились на работу в порт, обитатели соседнего квартала только просыпались.

Тратить время на досужие разговоры не хотелось, но с самого пробуждения это было первое предложение воды. Глупо отказываться. Сделав три шага в сторону двери, Патка внезапно оказался в доме. Дверь хлопнула за спиной, и он услышал шелест многочисленных щеколд и замков, которые хозяин быстро закрывал. Находясь в полумраке прихожей, батрак разглядывал своего «пленителя». Мужчина был довольно высок, но при этом толст. Как при таких габаритах он смог буквально одной рукой ловко втянуть Патку и при этом не застрять с ним в дверях, было загадкой. Излишек веса намекал на то, что тяжёлый труд обходил его стороной. Взгляд напомнил батраку о «дядюшке» — тот тоже частенько смотрел на него с нескрываемым раздражением. Однако у обитателя дома в глазах читалось ещё и отчаяние. Юноша на удивление не чувствовал страха. Лишь легкая тревога по поводу задержки, беспокоила, но вскоре и она сменилась любопытством.

— Дядь, ты воды предлагал? — решил начать диалог Патка.

Мужчина, тяжело дыша то ли от избытка веса, то ли от переживаний последних дней, рукой подвинул парня и прошёл мимо него по коридору в дальнюю комнату. Увидев, что молодой крестьянин не спешит за ним, махнул тому рукой:

— Раз обещал, значит дам напиться. Чего ты встал как столб? Иди за мной.

Батрак двинулся по коридору, попутно осматривая место. Слева и справа в паре метров от входа в дом были две закрытые двери. Вероятнее всего, они вели в комнаты с заколоченными окнами. На стене рядом с одной из дверей висели две небольшие картинки, на них были изображены странные вещи. Патка вдруг понял — это изображения из прошлого. Тот же старик, который рассказывал про железные бочки, летавшие по небу, поведал, будто предки умели запечатлеть пейзаж или нарисовать человека одним касанием до поверхности специальной карточки.

Нынче же обладание такими артефактами выдавало в человеке богатство. Эти безделушки были из той редкой категории вещей, назначение которых было понятно современникам Патки. Но массовое производство наладить не представлялось возможным. Нельзя сказать, будто бы не пытались — как и со многими другими вещами, удачные эксперименты магов и алхимиков случались, но держались в секрете.

Те же, кому по статусу не был положен придворный ученый, но кто обладал большим богатством — обращались к услугам «раскопщиков». Они временами вытаскивали подобные картинки из-под завалов. В зависимости от сохранности стоимость их доходила до десятков горликов.

Ночевавшему в крестьянском доме паломнику в тот вечер был устроен настоящий допрос со стороны Патки, ведь у такой технологии было практическое применение. Он, например, хотел запечатлеть дочку соседа, чтобы всегда можно было посмотреть на неё. Она была с ним одного возраста и вызывала странную смесь чувств, из-за которой он то стыдливо опускал глаза в пол, то начинал творить странные вещи, пытаясь привлечь к себе её внимание.

Незнакомец скрылся за дверью в конце коридора. Патка прошествовал в помещение. Это оказалась довольно просторная кухня, где в лучшие времена работала кухарка, а сейчас огромными клоками свисала паутина с потолка.

Внутренне засмеявшись, молодой человек подумал, что, возможно, пауки утащили служанку в своё логово. Но разгадка отсутствия поварихи была куда банальнее. Бизнес после застройки пустыря хирел, господин Рапуша не мог уже содержать прислугу и примерно год назад был вынужден распрощаться с домработницей. Это было сделать непросто, ведь она служила у него долгие годы.

В принципе, мужчине его лет можно простить небольшой беспорядок. Но в связи с постоянно растущим напряжением в отношениях с жителями соседнего квартала вся жизнь бывшего торговца была сосредоточена на борьбе с «портовыми». Словосочетание «небольшой беспорядок» с ситуацией в доме имело мало общего.

Рапуша протянул Патке металлический ковш, наполненный водой. Батрак взглянул на хозяина дома с удивлением, сменившееся уважением. Странно было видеть столь простую вещь, исполненную в столь дорогом материале.

В деревне все столовые приборы, тарелки, кувшины были выдолблены из дерева или в лучшем случае сделаны из глины. Да и в тот недолгий период, когда недавно изгнанный из родного дома молодой человек пытался прижиться в городе, железной посуды он в руках не держал.

«Интересно, что такому богатею нужно от простого крестьянина?» — отпив, подумал Патка.

Мужчина нетерпеливо ждал, когда его гость закончит, и пристально смотрел на него. Батрак, не подавая виду, ещё раз оглядел помещение и незнакомца. Огромное застеклённое окно, ведущее во внутренний двор, резная кухонная мебель, фигурные деревянные панели, из которых был выложен пол.

Сейчас, когда жажда была частично утолена, сомнения в правильности решения зайти в дом вновь зародились в голове крестьянина. Зажиточная, но при этом запущенная обстановка, несколько безумный взгляд хозяина дома, дорогие вещи в обиходе и интерьере. Кто это такой?

В голове всплыл образ пожилого крестьянина Никулы:

«Не доверяй городским, никогда, слышишь? Среди них есть те, кто питается кровью крестьянских младенцев. Они заманивают их в свои дома дорогими игрушками или едой. Запирают в одной из многочисленных комнат, чтобы потом особым образом приготовить к своему чёрному празднику».

Упоминание про большое количество комнат в домах городских всегда подавалось как особенность их наиболее страшная. Крестьянский дом обычно состоял из одной большой общей комнаты, сеней и пристроенного рядом сарая.

«Это страшные сектанты, "последователи креста"».

Патка, покрывшись неприятными мурашками, вспомнил, — на фасаде дома было изображено что-то перекрещивающееся. Вроде бы там были какие-то завитушки по краям. А, если это такое зашифрованное послание для своих?

«Кровь они смешивают с мукой и едят особый хлеб, с которого жиреют и наливаются силой».

Хозяин выглядел весьма упитанно, а руки его были толщиной с бедро батрака.

«У них всё не так как у людей, всё наоборот. Когда мы празднуем — они скорбят, когда мы заняты делом — они празднуют».

Шёл июль, время покоса, до праздников урожая ещё долго. Самое время для шабаша у тех, кто всё делает не по-людски. Патка покрепче сжал рукоять ковша. Такое себе оружие против этого здоровяка, но всё же лучше, чем ничего.

Рапуша почувствовал неладное. Босоногий крестьянин внезапно перестал пить и, прямо с поднесённым к губам ковшом, широко вытаращив глаза, уставился на него.

«Вдруг это подосланный убийца «ОРБиК»? Я ведь очень бдительный, вонь портовика чувствую за километр. Но может ОНИ подкупили чужака и подослали ко мне? Как же так, я сам впустил его в дом, повернулся к нему спиной. Он, конечно, мелковат, но это же селюк — даже самые хилые из них разгибают руками подковы».

— Эй, вода студёная? Ты чего на меня так уставился? Замёрз? — с осторожностью спросил он у Патки.

Крестьянин медленно опустил ковш, остатки воды выплеснулись на дорогой пол.

— Да ты что творишь-то, эй, деревня, проснись! — торговец не на шутку перепугался. Вероятный убийца, не отводя глаз, сделал шаг назад. — «Берёт разбег для прыжка, сейчас набросится».

Рапуша, покрываясь потом от испуга, шарил глазами в поисках хоть какого-нибудь оружия. Неподалёку стоял кухонный котелок — оставалось только первым до него добраться.

***

Пока наши герои застыли в ожидании нападения друг на друга, давайте перенесёмся чуть выше — примерно на метр от макушки Патки в сторону потолка.

Большая старая безымянная паучиха, выведшая и выкормившая за свою долгую жизнь не одну тысячу детёнышей, мирно покачивалась на огромном коконе с очередным, готовым к рождению потомством. Её длинные лапы старательно наматывали всё новые слои тёплого убежища, которое должно было защищать паучат. Восемь глаз с интересом наблюдали за происходящим внизу.

Она хорошо относилась к хозяину дома: тот давно выгнал противную ведьму, сбивавшую шваброй её труды, оставлял еду и редко открывал окна, так что в помещении днём царил вечный сумрак. Будь она побольше, с радостью сделала бы кокон из внезапного гостя и отдала бы его как подарок торговцу, приютившему её вместе с многочисленными детьми.

Поскольку всё её внимание было приковано к происходящему в комнате, а лапы сосредоточенно работали над улучшением жилищных условий для потомства, она не заметила, как по потолочной балке к ней подбираются сразу две мыши, которые не прочь порой перекусить паукообразными.

Действуя сообща, грызуны обходили плетёное логово с двух сторон. Их временный союз должен был закончиться, как только они справятся с паучихой. Но до того момента приходилось действовать совместно.

Одна из мышей случайно тронула лапкой сигнальную нить и замерла, ожидая нападения. Хотя паучиха не могла убить её, в случае укуса пришлось бы несколько дней отлёживаться в норке без еды, постоянно ожидая нападения от собратьев, которые с радостью воспользовались бы её слабостью.

К счастью, восьмилапой добыче недавно стукнуло уже пять лет — она была стара и не столь внимательна, как раньше. Мыши продолжили подбираться к цели.

Они уже взобрались на огромный кокон из паутины, создававшийся несколько месяцев, и только сейчас поняли, где просчитались. Вес одной мышки кокон, возможно, и выдержал бы, но сразу две создали избыточное натяжение на одной из несущих всю конструкцию нитей.

***

Если бы Патка и Рапуша обладали чрезвычайно тонким слухом, возможно, в повисшей напряжённой тишине они услышали бы лёгкий щелчок, с которым оборвалась натянутая как струна нить, державшая огромный ком паутины под потолком. Но они не обладали таким слухом, поэтому то, что произошло дальше, стало для них полной неожиданностью.

В тот момент, когда торговец уже был готов броситься к котелку и отбиваться от «наёмного убийцы», на голову Патки свалился пыльный ком, кишащий тысячами паучат, из которого судорожно пытались выбраться две мышки и большая старая безымянная паучиха.

Издав дикий крик, крестьянин рванул, казалось, сразу во все стороны. Даже если бы юноша не закрыл глаза от ужаса, потребовалось бы некоторое время, чтобы очистить их от липкой массы, но сейчас руки его крутились как лопасти ветряной мельницы во время урагана и ему было совершенно не до этого.

Первым направлением, куда побежал обезумевший от страха Патка, была старая давно не топленая печь, уставленная кухонной утварью. Горшки, котелки, сковородки с диким грохотом падали на пол, разбиваясь и оставляя на дорогом резном полу глубокие отметины.

Рапуша же, наоборот, широко раскрыв глаза и оцепенев от ужаса, смотрел на происходящее. Перед ним разворачивалась страшная картина: обезумевший от жажды крови крестьянин метался по комнате, стремясь нанести себе как можно больше вреда, с целью вызвать так называемый эффект «берсерка» и не чувствуя боли и сожалений, убить торговца.

Уронив всё, абсолютно всё, что было на печи, он споткнулся о стоящий рядом стул и головой сбил горшок с чахлым растением, стоявший на столе и напоминавший хозяину о тех уютных временах, когда на кухне было светло, пахло свежей выпечкой и жизнь не была заполнена «портовиками» и их наёмными убийцами.

В ожидании неминуемой гибели Рапуша закрыл глаза и боялся пошевелиться. Котелок был забыт, а всё его сознание заполнила одна мысль: «Пожалуйста, побыстрее».

Но Патка не спешил. После того как его голова встретилась с горшком, он немного пришёл в себя и перестал размахивать руками. Содрогаясь от омерзения, он начал срывать с себя серые клоки, наполненные маленькими паучками.

Пытаясь осознать происходящее, он уселся на полу, вытаращил глаза и увидел — хозяин дома замер на том же месте, где стоял. Если это и была хитрая ловушка, то батрак пока не понял её замысла.

То, что он принял в первое мгновение за сеть, сброшенную на него подельниками сектанта, на деле оказалось огромным и мерзким куском паутины, и в нём, кажется, помимо основных обитателей копошились ещё какие-то твари.

«Это какой-то сектантский ритуал», — со страхом подумал Патка. Хозяин дома непроизвольно шевеля губами явно читал заклинания или молитву, глаза его при этом были закрыты. «Пауки заколдованы, этот ублюдок натравливает их на меня».

Паника вновь захлестнула батрака. Он резко вскочил и ударился о висящую над головой полку. Это стало последней каплей для его и так перегруженного событиями этого дня сознания, и он провалился в спасительное забытье.

Глава 6

Патка шёл по полю. Колосящаяся пшеница нежно щекотала выставленную в сторону руку. Было сумрачно, вдалеке виднелась крыша — крестьянин знал, что это его дом, где его ждут любимая жена и ребёнок. Но сейчас все его мысли были об окружавшем его травяном море — какое же оно успокаивающее, какое приятное! Колосья перетекали, сливались, покачивались. Было ощущение, будто сейчас грянет гроза. Вот уже первые капли упали на лицо. «Наверное, меня смоет волной», — подумал он. «Хотя отку…?»

Он резко пришёл в себя от ушата воды, который Рапуша вылил ему на голову. Инстинктивно дёрнувшись, батрак обнаружил — руки его привязаны к деревянному стулу.

— Дядя, дядя, не надо! Я ничего не сделал, я просто иду к доктору! — заорал Патка. — Пожалуйста, я вообще ни во что не верю — ни в крест, ни в камень! У меня крови-то почти нет, не на чём пирог готовить. Отпусти, пожалуйста! — вдруг заплакал перепуганный семнадцатилетний пацан.

Рапуша немного ошалел от такого начала разговора. «Хорошо играет, чёрт! Что он там несёт? Доктор какой-то, пирог… Точно, зубы заговаривает». Торговец крепко взял мальчишку за плечо и посмотрел ему в лицо.

— Говори, кто тебя подослал? « ОРБиК»? Этот прощелыга Хлюст?

— Я не знаю никакого ОРБиКа! Никакого Хлюста! Я из деревни, иду к доктору!

— А к доктору ты за ядом идешь? Ух, я тебя насквозь вижу! Ты ведь не просто так у моего дома ошивался? Осматривался, как лучше залезть и отравить меня!

— Дяденька, не ешьте меня, пожалуйста! Я вам всё отдам, всё расскажу, в мессе вашей чёрной поучаствую! — снова заныл Патка, не понимая, о чём говорит пленитель.

«Какой мессе? Что он несёт? Видимо, хорошо головой приложился или всё-таки дурака валяет?»

— Говори, кто тебя прислал! А ну быстро, щенок!

— Да Патка я, деревенский! На хуторе Клина обитаю, у нас корова заболела, меня послали за доктором Ивечком — он живёт рядом с кварталом кузнецов. — Патка подумал, что если быть полностью искренним, можно втереться в доверие и попробовать сбежать.

— Хутор Клина знаю, а вот доктор Ивечк уже как полгода в городе не живёт. Легенда твоя по швам трещит. Ууу, душегуб! За сколько ты грех на душу согласился взять? А? Говори, подлец! — Рапуша схватил Патку за грудки. — Хлюст с тобой говорил? Или кто из его прихлебателей? Где деньги спрятал? Мне доказательства нужны, чтобы начальнику стражи предъявить, тогда я их сам на городской площади повешу!

— Да какие деньги! Я за еду всегда работаю! — не подумав, ляпнул Патка.

— Так ты меня просто за харчи убить согласился? — батрак съёжился от того, как рассвирепел торговец.

— Нет, нет, дядь! Я на хуторе за еду работаю! Я к Ивечку шёл, мне никто не сказал, что доктора в городе нет! У нас и не знают про это, мы редко сюда приходим. Ни новостей, ничего не знаем!

«Врёт, конечно, но как-то он сильно напуган для наёмника. Так искренно не сыграешь». Надо быть начеку и выведать побольше информации.

— Хорошо, вот допустим, я тебе верю — ты простой крестьянин, пришёл за доктором. Тогда чего ты в дом ко мне пошёл? Тебе же спешить надо, у тебя вроде корова подыхает?

— Так я это… вчера загулял немного, а с утра в город побежал, даже глотка воды сделать не успел. А тут ты, дядь, мне это… пить предлагаешь, вот я и зашёл.

«Вот это похоже — не врёт». Рапуша принюхался: от Патки шёл лёгкий аромат вчерашних возлияний.

— Ладно, тут верю — разит от тебя как от винной бочки.

— Дядь, а дядь, вот видишь — я не вру! А ты человек хороший, зачем тебе мою кровь с мукой мешать? Ну вышла у нас непонятка, но я ж никому не скажу! А хочешь, я тебе помогу знак тайный со стены дома стереть? А то ведь хоть и зашифровано, а я сразу догадался — здесь «последователь» живёт.

«Кровь с мукой? Выражение такое деревенское?»

— Ты давай по делу больше говори, а то несешь околесицу всякую!

— Да по какому делу? Я ж говорю, за доктором шёл, тут ты воды предложил, а я с бодуна попёрся, дурак. — подумав, он решил надавить на жалость, и склонив голову, добавил: — Теперь Бубка точно помрёт. А «дядюшка» меня «раскопщикам» продаст.

— Да плевать мне на твою Бубку и на тебя в общем-то тоже! Ты чего себя там странно на кухне вёл? Замер вдруг, глаза вытаращил — я думал, ты на меня броситься собираешься! А ещё заорал, руками замахал, всё поколотил, погромил! Да кабы я тебя котелком по голове не огрел, небось и меня ковшом забил насмерть!

Патка задумался. Последнее, что он помнил — это то, как хозяин дома стоял и читал заклинания закрыв глаза, котелка в руках у него не было. «Точно, маг какой-то, заговорил посуду, она меня по голове стукнула».

— Да я не знаю… Ты на меня, дядь, так смотрел, я уж чую — дыру на мне прожигаешь. Ну а как эта мерзость паучья с потолка свалилась — я голову потерял! Думал, сетку набросили дружки твои, сейчас свяжете и в комнате какой запретёте, а потом на крови моей пироги печь будете, да праздники ваши чёрные отмечать!

«Так это паутина на него упала! А я-то в полумраке и не понял, чего он взбеленился. Парень-то похоже действительно к НИМ никакого отношения не имеет. Да и дурак видимо — такую чушь несёт: пироги, праздники… Тьфу, деревня!»

Вслух, правда, Рапуша сказал другое:

— Ладно, молодой человек, ты молодец, прошёл проверку. Вижу, к «ОРБиКу» и Хлюсту отношения не имеешь. Вроде бы и не глуп тоже. Крест на стенке значит видел и разгадал? Ну тогда понимаешь, к чему я веду? У нас везде свои люди — коли пикнёшь о том, что здесь произошло, мы тебя из-под земли достанем.

— Не, не, дядь, ты чего! Я это… могила! — сказал Патка и сам испугался такого сравнения. — Ну, в смысле, нем как утопленник… ну, т.е… — Совсем потерялся батрак.

— Не переживай так. Ты парень сообразительный. — Рапуша не отказал себе в удовольствии поиздеваться над ним ещё раз. Маг-торговец сделал страшные глаза, приблизился почти вплотную к лицу и добавил: — А если нет — не посмотрю, что костлявый, найду да на пироги пущу.

Патка от ужаса закрыл глаза. Хотя перспектива немедленной гибели была отсрочена, оказываться в поле зрения такой опасной организации, как «последователи креста», ему очень не хотелось. Страшно жить в мире, где сказки оказываются былью, ещё ужаснее, когда ты никому не можешь рассказать правду.

— Ты у меня на кухне бедлам учинил, а значит просто так я тебя не отпущу.

Патке поплохело. Он не знал, сколько времени уже находится в доме, однако понимал, что доктора Ивечка быстро найти не получится, а если ещё и выполнять поручения всяких сектантов, то вероятность оказаться проданным «раскопщикам» резко возрастает. Да и сами поручения могут быть весьма сомнительными.

Рапуша продолжал:

— Теперь молчи и слушай. Как я тебе сказал, наша организация весьма обширна и везде есть свои люди. Так вот, тебе надо будет дойти до начальника городской стражи.

Глаза Патки округлились от удивления.

— Ну, а ты думал? Если мы хотим проводить свои ритуалы, с нами должны быть все сильные мира сего. В общем, возьмёшь вот это письмо и отнесёшь начальнику, ты понял? И ни в коем случае не открывай! Если он увидит поврежденную печать — головой вниз с колокольни полетишь, и дело с концом. Он человек суровый. В нашей иерархии его должность звучит как «Великий пикиносец» — его злить не стоит.

Рапуша вошёл во вкус: ему нравилось, с каким ужасом и удивлением мелкий батрак слушает его россказни. Патка внимал, боясь пропустить хоть одно слово.

— Где казармы городской стражи, знаешь?

Патка отрицательно потряс головой.

— Эх, ты, деревня! Значит, идёшь дальше по кварталу, на развилке — налево. Лево-право-то не путаешь? — Утвердительный кивок. — Ну уже хорошо. Там выйдешь на ярмарочную площадь — сейчас она пустует практически, разве что торговцы по реке товары привезли. Но тебя это не интересует — идёшь к нижнему, южному мосту вдоль квартала ремесленников. Сразу на том берегу стоит каменное трёхэтажное здание — это казармы. Смотри, тебя скорее всего пускать не захотят — оборванный ты и без ботинок. Я тебе дам с собой десять тёсочек и сапоги свои старые. В сапогах с тобой хотя бы разговаривать будут. И только попробуй с ними обратно в деревню сбежать! Стражнику на входе скажешь, что к начальнику, и незаметно семь тёсочек ему передашь — думаю, столько хватит. Если не хватит — ещё одну накинь. Но не больше — остальное тебе за старание.

Рапуша понимал, страх — это хорошо, но материальная заинтересованность надежнее.

— На третьем этаже — офицерская комната. Первая дверь от лестницы налево. Постучишься и с поклоном в пояс зайдёшь, конверт передашь и быстро оттуда. Если вдруг будет задавать вопросы — отвечай: «Да, великий», «Нет, великий», «Не знаю, великий». Лучше всего третий вариант — да, точно, на всё говори «не знаю, великий» и глаза в пол.

Батрак усердно закивал головой и замычал. Рапуша закатил глаза.

— Можешь говорить.

— Не сомневайтесь, всё будет в лучшем виде! Я никому ничего и ни тёсочки лишней себе не возьму! И за сапоги спасибо, и вообще, что жив остался!

Торговцу показалось, будто Патку сейчас разорвёт от усердия, и он жестом показал ему остановиться. Батрак выдохнул, опустил глаза в пол, набрался смелости и спросил:

— Я тут уже столько времени сижу, а на улице гадить в городе не принято… Может, у вас есть где сходить?

Глава 7

Сделав все свои дела, Патка покинул дом «сектанта». Он глянул на солнце приблизившееся к высшей своей точке положения на небе характерной для начала июля, и немного приободрился духом, в доме «сектанта» он провел не более часа. Время можно было определить примерно с десяти до половины одиннадцатого. Точнее — лишь после отбития положеного числа ударов колоколом на городских часах.

Ситуация вырисовывалась следующая: С одной стороны, задержка на час не была критичной. Однако с другой теперь требовалось потратить время на исполнение поручения. Так же удручала и информация о том, что доктор в один день просто собрал вещи и покинул город. Получалось, на весь десятитысячный Борглес осталось три врача. Но, в отличие от остальных, Ивечк занимался не только людьми, но и скотиной. А один из докторов и вовсе служил придворным у герцога — попасть к нему обычному то горожанину было нереально, чего уж говорить про батрака.

Но Патка решил не унывать, ведь теперь у него были сапоги. Правда, стоит оговориться: обувь оказалась сантиметров на пять длиннее крестьянских ног. Однако, если приноровиться, можно было передвигаться с относительным комфортом. И ещё в небольшом мешочке под рубахой, рядом с посланием для «великого пикиносца», позвякивали десять тёсочек. Минимум две из них должны были остаться у крестьянина.

Письмо для начальника стражи «Последователь креста» велел спрятать и ни в коем случае не потерять. Пройдя немного вглубь квартала и осмотревшись, батрак всё же решил внимательнее оглядеть ношу. В руках его лежал конверт из плотной коричневой бумаги, залепленный воском. Внутри позвякивало. Желание узнать содержимое не смогло пересилить неприятные воспоминания о произошедшем ранее. Патка после беглого осмотра поспешил спрятать конверт обратно за пазуху.

Дорога через квартал городского среднего класса, населённый торговцами, ремесленниками и даже некоторым количеством «раскопщиков», заработавших себе на достойную старость, казалась сказочной по сравнению с проделанным путём через наполненную «ловушками» территорию трущоб. Вокруг стояли красивые дома. В их окна Патка с интересом заглядывал. Здесь всё было иначе. Хотя родная деревня оставалась для батрака милее, он отметил одну прелесть городской жизни. В доме «сектанта» на просьбу опорожниться хозяин отвел его в специальную комнату прямо в здании. Там было удобное сиденье, отсутствовали мухи и специфический запах. Продукты жизнедеятельности улетали не в яму, над которой приходилось свисать в позе «парящего орла», а куда-то за закрытую дощечкой неизвестность. Правда, для этого требовалось руками из специального ковша вылить пару литров воды. Но даже несмотря на необходимость дополнительных манипуляций, это было явно лучше зимних пробежек до заветного строения в лютый мороз.

Неожиданно жилые дома закончились. Взору Патки открылось огромное здание Таможенной и Портовой службы города Борглес. Дорога, упиралась в деревянные ворота. Через них проезжали телеги, загруженные товарами. Слева раскинулась ярмарочная площадь. Сейчас, из-за отсутствия сезонной торговли и малого количества прибывающих барж, немногочисленные торговцы рыбой предлагали свежевыловленную утром добычу. Несколько лотков с ширпотребом расположились ближе к кварталу ремесленников, занявшему всё пространство от реки Хряпы до ярмарочной площади и жилых кварталов. Оттуда долетали звуки активной работы: там обрабатывали кожу, шили одежду, изготавливали металлические инструменты из заготовок, выплавляемых на другом берегу кузнецами. Несмотря на малое количество торговцев, жизнь кипела. Телеги сновали по площади и среди мастерских.

В первое мгновение, после того как Патка прошёл под аркой, перед входом на площадь, он ошарашенно замер от количества снующих туда-сюда людей. За два года жизни на хуторе он и позабыл, что так бывает. Хотя в те времена, когда юноша бывал здесь с отцом на осенней ярмарке, покупателей, продавцов, ремесленников и просто праздношатающихся зевак было в разы больше. Через толпу порой было сложно протиснуться.

В любом случае даже сейчас можно было почувствовать дыхание города. Дым, рыба, сера, морёное дерево, щёлочь — всё смешивалось в непередаваемый аромат. Да, определённо жизнь в городе имела свой шарм. Даже прошлая неудачная попытка закрепиться показалась случайностью. Здесь была жизнь. В деревне же, если Патка не найдёт доктора, его ждало только наказание. Две положенные тёсочки позволили бы продержаться несколько дней в Борглесе. Мысль о возможности затеряться в городе, а за это время попробовать найти работу хотя бы в порту, вселяла надежду. Она давала шанс выбирать свою судьбу.

— Деревня, не стой на дороге!

Извозчик, сидящий на козлах, ткнул Патке в спину длинным хлыстом.

— Чего, первый раз в городе? Рот раскрыл.

— Не первый, дядь. Да вот только никак не привыкну, — отходя в сторону, ответил батрак.

— А, ну да. Борглес — это не твои три дома в чистом поле. Куда идёшь-то?

— Мне на ту сторону от моста, в казармы городской стражи.

— Наниматься что ли? Тю, хиловат ты для такого. Не трать время попусту — не возьмут.

— Нет, нет, я с посланием иду.

— Тогда садись рядом. Подброшу — так в компании повеселее будет.

Патка был простой парень, и недавние события в доме «сектанта» его ничему не научили. Он с радостью принял предложение. Забегая вперёд, скажу: ничего страшного с ним не произошло, новых приключений в этой поездке не случилось. Они не спеша пересекли ярмарочную площадь, немного поговорили. Перед въездом на мост извозчик отдал одну тёсочку за проезд с повозкой инспектору. На том берегу попутчики спокойно распрощались. Патка отметил: не все городские представляют опасность. Пусть они и другие, но даже «сектант» не съел его, а всего лишь напугал. Может, и не стоит верить всем рассказам деревенских стариков.

У входа в казарму был пост охраны. На нём батрак с удивлением обнаружил выходца из своей деревни по прозвищу Зайка. Этот парень был лет на пять старше Патки. О нём ходило множество историй, в основном связанных с необычайной силой, быстротой и неуклюжестью парня. Самая запоминающаяся касалась появления клички. Ему тогда было двенадцать или тринадцать лет. С друзьями он гонял мяч из бычих кишок по полю, и не заметив в высокой траве зайца, пнул того ногой так, что тот залетел в корзину, предназначенную для мяча. С тех пор к нему прилипло это прозвище. А кроме того, поскольку сам Зайка был здоровенным как бык, подобное обращение в деревне вызывало гомерический хохот у окружающих. Правда, делать это было опасно всем, кроме его приятелей. Патка в их число, естественно, не входил. Возникала проблема: настоящее имя в голове не всплывало. Близко они не общались, но вдруг тот помнит его? Тогда наверняка откажется пропустить, если обидится. С другой стороны, если напрячь память и обратиться по имени, можно будет как земляка попросить пропустить бесплатно или хотя бы за меньшие деньги.

Патка стоял и размышлял на краю дороги, повернувшись к реке, стараясь не привлекать к себе внимания. «А что? Может, просто подойти вспомнить историю с зайцем, но не называть по прозвищу? Посмеёмся, а там слово за слово и договоримся». Набрав в грудь воздуха, Патка решительно направился к стоящему на посту стражу.

— Друг, а ты не из деревни с восточного берега за лесом?

— Стоять! Тебе какое дело? Ты кто такой?

— Я Патка, сын Микши. Ты ж тот самый здоровяк, который запустил ногой зайца в войлочную корзину.

Внезапно глаза Зайки, до этого выражавшие только суровую решительность не пускать кого попало на территорию казармы, наполнились слезами. Он зарыдал. Было необычно видеть, как этот огромный парень со странной кличкой плачет будто ребёнок. Патка оторопел. Он огляделся по сторонам в надежде, что никто не видит происходящего. Но вокруг начали собираться люди, привлечённые необычным зрелищем.

— Я… погоди… это… не хотел… ты чего? Может, я обознался. Давай я пойду своей дорогой, — запричитал батрак.

— Десять лет… десять лет мне не даёт покоя эта история. В деревне каждый стремился напомнить о произошедшем. Я даже в город уехал от этого, и всё равно меня нашли. Бедный зайчик…

Плечи здоровяка вновь начали содрогаться от рыданий.

— Но ведь, когда в деревне вспоминали эту историю, ты всегда с удовольствием слушал и поддакивал. Как так?

— С каким удовольствием? Мне было очень плохо от случившегося, но я не мог сказать, что мне жалко этого кроху. Эти тупорогие дружки, которые со мной везде таскались никогда бы меня не поняли.

— Погоди. Выходит, когда, тебя называли Зайкой, это вызывало гнев не из-за обиды, а из-за чувства вины?

— Да! — выкрикнул Зайка. — Мать мне всегда говорила: из-за моей неуклюжести я буду изгоем, и принесу только вред окружающим, как мой покойный отец.

Патка приблизился.

— Слушай, я и не знал, что ты так близко к сердцу это принял. Извини, что напомнил про тот случай. В нём действительно не было ничего смешного, как и в прозвище, которое тебе придумали.

— Ужасно, память обо мне в деревне только такая . Мне очень стыдно, а кличка эта… как напоминание, — утирая слёзы, ответил Зайка.

Патка понял: тут либо пан, либо пропал. От дальнейших слов зависит, попадёт ли он внутрь казармы.

— Друг, понимаю твою беду. Молодец, что рассказал. И ещё раз извини, за напоминание. Я никому не скажу в деревне. Но мне сейчас надо очень попасть к начальнику городской стражи. Пропустишь земляка?

— Точно никому не расскажешь? Мне туда и возвращаться-то не хочется, но всякие пересуды за спиной слушать… — Зайка махнул рукой.

— Обещаю.

— Ладно, Патка. Я вроде помню тебя. Ты так-то будто бы ничего пацан был. Жаль, что напомнил про это всё, но ты ж не знал. Главное — в деревне молчи.

— Без вопросов. Если хочешь, как-нибудь после службы навестить могу. Всё-таки земляки, как никак. Может, пообщаемся.

— Может, — сказал Зайка и отодвинул деревянный шлагбаум, перекрывающий проход во двор к казарме.

Глава 8

«Интересная встреча. И надо признать, довольно выгодная. Надо будет как-нибудь повидаться с Зайкой вне службы. Оказывается, он добряк, а всегда с таким суровым лицом ходил. Зря мы его в детстве боялись. Разделаюсь с делами — угощу в таверне на сэкономленные. Посидим, потрещим за прошлое. Главное историю с зайцем под пивом не вспомнить ненароком». — Патка улыбнулся. — «Как бы там ни было, а десять лет назад вышло забавно с тем зверьком. Жалко, конечно, но чего так убиваться? Эх, чужая душа — потёмки».

Пройдя во внутренний двор казармы, батрак направился к центральному входу. Здание из тёсаного чёрного камня окружало небольшой плац. Здесь проходили периодические смотры личного состава городской стражи. Маленькие окна первых двух этажей напоминали бойницы — там располагались жилые помещения, склады с амуницией и продовольствием. В центральной части находилась кухня со столовой. С утра до вечера в огромных котлах варили там странного вида похлёбку под названием: «Чё было, то было, будешь бухтеть — останешься без пайки». В зависимости от добытого комендантом, там могла оказаться рыба, подгнившие овощи, мука, разнотравье из прибрежных растений. Чего там не могло оказаться, так это мяса. Повар считал, рыбу полноценной заменой говядины. Но всё это разнообразие часто заменялось коронным блюдом повара — «бигусом». Рецепт передавался из поколения в поколение, корнями уходя в эпоху прогресса. До катастрофы это вкуснейшее хрючево из квашеной капусты готовили в огромной империи, любившей своих солдат и заботливо снабжавешей их по этому поводу подручным химическим оружием.

В общем, когда Патка вошёл в здание, первое, на что он обратил внимание — аромат, распространившийся по этажу. Толи — это время приближалось к полудню, а кроме воды юноша с утра ничего не ел. А может повар как раз закладывал порцию квашеной капусты в котёл для тушения. Но у батрака от аромата заурчало в животе. Звук гулко разнёсся по каменному коридору. Почуяв столь ошеломительно дурманящий запах, Патка в момент забыл, куда и зачем шёл. Он готов был отдать все тёсочки, лишь бы поесть. Но конечно, не собирался этого делать, а размышлял, как бы покушать «на халяву»

Замешкавшись на входе в душевных и телесных терзаниях, Патка решил внутренний конфликт между долгом перед дядюшкой, Бубкой, «колдуном-сектантом» и вообще всеми, кому что-либо обещал в этой жизни и желанием немедленно поесть, в пользу второго. Будто заворожённый, он двинулся к широким двойным дверям, ведущим в столовую. Может, здесь тоже есть повариха вроде Ельки с хутора? Она никогда не отказывала в добавке, а выпрашивать Патка умел.

В просторном помещении стояли два ряда деревянных столов, покрытых многочисленными выцарапанными инициалами и ругательствами в адрес повара и офицеров. Несколько бочек, наполненных обеденным пивом и вином, краны от которых были закрыты на замки до обеда. Деревянные лавки задвинули под столешницы, чтобы не мешали проходу. В столовой царила тишина, даже вездесущие летние мухи отсутствовали. Лишь шипение внутри огромного котла доносилось из-за двери, ведущей на кухню.

Скрипнув ею Патка вошёл на кухню. Невероятная жара и влажность окутали молодого человека будто пуховое одеяло. Сразу захотелось прилечь. Однако из-за концентрации кислот в воздухе от тушившейся квашенной капусты делать этого явно не стоило. Патка вдруг понял, почему в столовой отсутствовали мухи. Возможно в эту часть здания боялись заходить и другие вечные спутники человека. Крысы и тараканы. То, что показалось ему аппетитным запахом на довольно большом расстоянии и за двумя толстыми деревянными дверьми на деле оказалось весьма концентрированным отравляющим газом, способным вероятно убить неподготовленного человека мгновенно. В тумане испарений от готовившегося варева маячил силуэт с натянутой на лицо маской с длинным клювом, вид которого выкручивал уровень ненормальности происходящего на максимум. Патка уже хотел покинуть это помещение и забыть на сегодня о еде. Но длинноклювый повар резко обернулся и половником показал на ещё одну маску, висевшую около входа. Батрак поспешил натянуть её. Дышать стало легче — внутри лежали сильнопахнущие травы и смолы, щедро сбрызнуто маслами, подобными тем, что использовали служители культа «Божьего гнева» в своих храмах.

— Я тебя не помню. В наряд по столовой назначили? — пробубнил сквозь маску хозяин кухни.

— Я, это, что? Голова кружится, у меня один наряд, он всегда со мной, только вот сапоги новые.

— Тебя не спрашивают про сапоги. А вообще, почему так странно одет? Или мне помощника наконец из городских наняли, а не из этих ленивых служак?

— Я помощник, да, на хуторе, батрак, Патка.

— Значит так, Патка. Быстро хватай тарелки и начинай раскладывать «бигус». Сейчас на обед утренний караул придёт, садиться они должны уже за накрытые столы.

Крестьянин попытался возразить, но судя по тону, мастер, готовящий столь «изысканные» блюда (вернее блюдо), не терпел пререканий. Будто в тумане (хотя, учитывая, что Патка действительно стоял в испарениях, лучше сказать — с помутнённым сознанием) батрак начал искать тарелки. Они обнаружились на стеллаже ближе к небольшому окну-бойнице на противоположной от двери стене. Нормального окна в помещении не было из соображений безопасности. И исходя из происходившего в этом царстве кислотных испарений очень вероятно, пытались обезопасить тех, кто находится снаружи.

— Так, сейчас самая ответственная работа. Я открою котелок, а ты начинай раскладывать «бигус» половником по тарелкам. Уронишь хоть порцию, заставлю работать без маски.

Перспектива потерять сознание и свалиться в котёл с капустным варевом Патку не прельщала. Собрав всю волю в кулак, он героически разложил содержимое.

— Чего встал, награды ждёшь? Давай расставляй по столам. Я сейчас печь затушу и выйду, открою бочки.

«Ну и денёк. Ещё даже двенадцати нет, а я дважды был на волосок от гибели. И где? Каждый раз на кухне». — сняв маску и ошарашенно глядя на накрытые столы, подумал Патка. Теперь, когда концентрация капустных кислот в воздухе стала приемлемой, чувство голода начало возвращаться. Складывалось ощущение, что возможно, в небольшом количестве даже яды могут быть не только безвредны, но и полезны. Сглотнув слюну, батрак решил подойти к повару.

— Я не знаю, как тебя звать.

— Прапо’р, — протянул руку повар.

— С утра ничего не ел. Может, есть возможность отведать этой великолепной солянки?

— Вообще не положено. Но это для тех, кто в наряде, а ты, я так понимаю, наёмный?

— Ну да, — решил соврать Патка.

— Давно я просил нанять помощника. Наконец-то старый чёрт меня послушал. Сколько тебе платят?

— А, это, я… ну вообще пол тёсочки в день положили, — батрак решил во второй раз испытать судьбу.

— Хм, ничего себе. Ну тогда, если хочешь здесь есть, после расчёта будешь мне четверть отдавать. И пайку получишь в конце дня. А то знаю я вас — обожрётесь, а потом работать некому будет.

— Хорошо, Прапо’р. Вот только можно мне в порядке исключения только сегодня всё-таки сейчас поесть? А то я с ног валюсь.

— Ладно, валяй. Только у тебя всего пара минут, пока утренний караул не вернулся. При них есть не положено. Метнись на кухню и наскреби остатки из котла.

Патка благодарно кивнул. Задержав дыхание, он смело вошёл в помещение, где только что всё шипело и булькало. Хотя глаза ещё немного пощипывало, находиться здесь уже можно было без средств защиты. Быстренько схватив половник, батрак пошкрябал по стенкам котла и навалил себе нормальную такую порцию «бигуса» и выскочил в зал. «Если привыкнуть к запаху, то даже ничего». — подмал юноша, усердно стуча ложкой, и буквально за минуту освободив тарелку от еды отложил её в сторону. Громкая отрыжка прозвучала как похвала искусству повара.

— И чего ты ждёшь? Посуду на кухню. Как только смена поест, всё вместе вымоешь.

Перспектива задержаться ещё и здесь Патке не понравилась. Но в этот момент в коридоре послышался лязг доспехов.

— Нечего тут торчать. И так сейчас набьётся толпа, продыху не будет. Скройся.

— Прапо’р, а можно я в коридоре посижу? А то на кухне душно немного.

— Нежный какой. Сейчас свалил куда сказал. А как стража рассядется, можешь быстро проскочить и ждать у двери.

Патка прошмыгнул во внутреннее помещение. После кислого капустного варева очень хотелось пить. Ни пива, ни вина на кухне не оказалось, только чан с водой для мытья посуды. Бралась она из реки и пахла подозрительно, поэтому даже несмотря на жажду, пить её батрак не решился.

Слегка приоткрыв дверь для доступа свежего воздуха, он с интересом наблюдал за входящей стражей. Двое ему были знакомы — Фин и Зайка. «Вспомнить бы его настоящее имя. А то как-то неудобно». По-видимому, эти двое не общались — сели за разные столы. Пожилой стражник вообще держался особняком. Даже сидя с другими, он будто находился в своём мире. В завязавшейся за столом беседе не участвовал. «Вероятно, думает, как натереть доспехи так, чтобы они не просто отражали солнечный свет, но прожигали глаза врагам».

Зайка же, наоборот, активно общался с сослуживцами. Он громко смеялся, на его умиротворённом и, как оказалось, довольно добром лице не было и признака недавних переживаний. «Вот что значит выговориться, пусть даже почти незнакомцу».

Надо было спешить, Патка взял тарелку, из которой недавно отобедал, и быстро ополоснул её в бадейке, не желая испытывать гостеприимства Прапо’ра. С кухни надо было как можно скорее сбежать, но быть совсем неблагодарным не хотелось. Закончив, батрак тихонько открыл дверь и незаметно для Фина и Зайки проскочил мимо обедающих стражников в коридор. Оставалось дойти до «великого пикиносца».

Глава 9

Громкий храп разлетался по третьему этажу казармы. Каменные стены, сбросив оцепенение последних ста лет, подобострастно вздрагивали при каждом вдохе и выдохе начальника городской стражи. Аккуратно сложенные документы по миллиметру сползали к краю стола от мощных воздушных и звуковых потоков, заполнивших помещение офицерской комнаты.

Мощный старик, такому только памятника на главной площади не хватало, в жизни уважал лишь две вещи: Устав стражи и Правила поведения в городе Борглес. Всё своё существование он посвятил служению порядку. И хотя в отличие от устава Правила не были писаны, он всегда мог выступить и судьёй, и прокурором и адвокатом в одном лице при возникновении спорных ситуаций. Свои решения он обосновывал личными представлениями о справедливости. Ибо здесь — он был законом.

А вот то, что на эти представления влияли коричневые конверты, временами оказывающиеся на столе, было мелочью. Впрочем, даже записанный на бумаге Устав мог подвергнуться корректировкам с его стороны. Например, спать днём разрешалось тем, кто сменялся с утреннего поста и должен был заступить на ночное дежурство. Офицеры, в дозор и на пост не ходили. Значит, спать им днём не полагалось.

Однако Валитер — так звали начальника стражи — внёс устную корректировку в это правило после того, как один очень рьяный поборник порядка из младших чинов застал его за столь необходимым для высокого начальства полуденным отдыхом. История не сохранила имени этого человека, потому что второй устной корректировкой, наполненной обсценной лексикой, главный городской стражник своей могучей волей изгнал любителя проявить инициативу в деле наведения порядка (не согласованного с высоким начальством) из стройных рядов стражи.

***

Промаявшись возле двери некоторое время, Патка понял: из-за хозяйствования на кухне он пропустил тот временной промежуток, когда можно было застать «великого пикиносца» бодрствующим. Тот, похоже, после вкусного обеда по закону Архимеда решил вздремнуть. Кто такой этот Архимед, батраку было неизвестно, но выражение ему нравилось, а вот сложившаяся ситуация не очень.

Очередная задержка в поисках доктора начинала действовать на нервы. Казалось бы, плевая задача, обрастало невероятным количеством препятствий. Теперь перед батраком лежал выбор: ощутить на себе гнев одного из тайных культистов «последователей креста» за пробуждение или же познать ярость «дядюшки» за провал простого задания. Злость на несправедливость этого мира начала закипать внутри.

«Да что, огнем меня посеки, со мной не так? Почему мне так не везёт? Почему я всё время принимаю неверные решения? Ну вот надо было мне припереться на эту кухню, вот надо было повестись на предложение воды от того сектанта, да и вообще вчера бухать с этими придурками — сейчас бы спокойно на хуторе прохлаждался. Так нет же, ввязался в какие-то тёмные дела. Голову себе отшиб».

Патка, смешивая в рассуждениях жалость и ненависть к себе, тщательно игнорировал факт приобретение сапог и даже большего количества денег, чем предполагалось. А также новые знакомства, которые никогда не бывают лишними.

Окончательно накрутив себя и разозлившись, Патка дёрнул незапертую дверь, позабыв указание быть предельно почтительным. Он уверенно вошёл в небольшой коридор, ведущий в кабинет. Наполненный решимостью быстро отдать пакет и бежать искать доктора, юноша сделал несколько шагов и остановился.

«Да что я делаю? Меня же предупреждали про колокольню».

Храп оглушал. Но стук сердца казался ещё громче. Простояв в нерешительности некоторое время, батрак уже готов был тихо выйти и ждать пробуждения важного человека в коридоре. Однако внезапно из комнаты начало доноситься сопение и бурчание. Следом он услышал звуки, похожие на то, будто огромный медведь принюхивается.

— Это ты, Прапо’р? — теперь не только звуки, издаваемые носом, но и голос рисовали в воображении Патки лесного гиганта. — От тебя несёт капустой за километр. Ты опять помощника пришёл выпрашивать?

Зычный, чуть рычащий бас инстинктивно заставлял встать по стойке смирно, хотя Патка понятия не имел о существовании каких-то там Уставов.

— Нет, великий, — из темноты коридора ответил батрак.

— Что? Молчать! Как старшему по званию отвечать положено?

— Никак нет! — машинально ответил Патка и сам удивился своей реакции.

— А кто ты, обломок тебя дери напополам такой? И почему от тебя так воняет?

Батрак быстро принюхался к своей одежде. Он ощутил лёгкий кисловатый запах. Но после химической атаки на кухне доверять собственному обонянию, видимо, не стоило.

— Почему не отвечаешь? Если я встану с кресла, то выкину тебя из окна, чтобы не мешал мне заниматься бумажной работой.

— Так точно, от меня воняет, я работал помощником на кухне Прапо’ра! — вытаращив от усердия глаза, прокричал Патка.

—Какой помощник? Этот мошенник решил нарушить распорядок? И теперь на кухне работает какой-то бродяга? И без моего ведома?

— Никак нет, я не бродяга. И я не работаю здесь постоянно. — Патка прервался и продолжил уже не крича: — Великий, а можно я не буду больше так орать, а то я без голоса останусь. И просто всё объясню. — Заходя в комнату, сказал батрак.

— Гражданский в казарме? Кто тебя пропустил? — рявкнул начальник, поднимаясь с кресла.

— Не могу знать, великий, — соврал крестьянин. — Но я к вам по важному делу.

Патка быстро сунул руку под рубаху и достал коричневый конверт. Выражение глаз огромного, под два метра ростом, грозного и весьма пожилого «великого пикиносца» сменилось. Теперь в них вместо грома и молний сверкали искорки жадности.

— Меня просили передать вот это письмо. И я очень сожалею, о том, что нарушил вашу работу с бумагами.

— Ничего, всякое бывает, — более мягким тоном ответил «великий». — Важные дела не требуют отлагательств. Обращение клади на стол и выметайся отсюда.

Патка положил конверт на кипу бумаг и собирался покинуть комнату офицера. Но тот вдруг рявкнул прежним тоном:

— Стоять!

Патка замер по стойке смирно. «Это какая-то магия? Почему моё тело меня не слушается?»

— Говоришь, не знаешь, кто тебя пропустил?

— Никак нет, меня никто не пропускал, я сам вошёл. — Патке не хотелось, подставлять Зайку.

— А как ты мог войти сам, если на посту стоит стражник?

— Не могу знать, великий. Я не ходил через пост.

— А как же ты тогда попал на территорию казармы? По воздуху прилетел?

— Может, и по воздуху, только это мой секрет. Я могу пробраться где угодно и когда угодно.

После того как Патка отошел от шока и ступора, в которые вводила манера общения главного стражника, в нём проснулся некий азарт. Он вдруг понял: вся эта напускная бравада — не более чем попытка скрыть недалёкость и жадность собеседника.

— Ах ты, наглец! Быстро говори, где лаз нашёл. Ты небось шпион? Валенца тебя подослали? У вас всё равно нет доказательств перед герцогом, я никаких конвертов не видел и не брал.

— Нет, я не шпион. Я посланник, и вовсе не от Валенца. Я от «последователя».

— «Последователя»?

— Это письмо от вашего «брата». «Великий», я никому ничего не скажу, не знаю, какие у вас тут дела происходят. Но сейчас мне нужно бежать. Я выйду так же, как вошёл. Не пытайтесь меня остановить.

На Паткино счастье между ним и начальноком городской стражи стоял массивный стол — иначе тот увидел бы, как трясутся коленки юноши, пока он это произносил. Ссориться с тайной организацией «поклонников креста» он, конечно, не хотел, но его уже достало, как с ним весь день разговаривают. С самого утра все только и делают, что орут или насмехаются. А этот старый хрыч со своей магией голоса, заставляющей неестественно вытягиваться по струнке и орать, вытаращив глаза, переполнил чашу терпения молодого парня.

Патка твёрдо решил: пора заканчивать с дурацкими поручениями и заняться уже поиском доктора. А этот солдафон создаёт очередное препятствие.

Юноша, глядя пристально в глаза, задом вышел из комнаты и, только закрыв за собой дверь, понял, как у него взмокла спина и трясутся руки. Постояв, прижавшись спиной к двери несколько секунд, он повернулся в сторону лестницы и, перепрыгивая сразу несколько ступенек, чуть ли не кубарем выкатился во внутренний двор. Миновав его, Патка проскользнул под шлагбаумом мимо не ожидавшего такого охранника и убежал в сторону дороги, ведущей к кварталу кузнецов и старому месту жительства доктора Ивечка. Батрак решил начать его поиски именно оттуда. Других зацепок у него всё равно не было.

***

Со старым Валитером никто не смел так разговаривать. Даже офицеришка, заикнувшийся некогда про устав, очень быстро сдулся, как только начальник начал в свойственной ему манере объяснять, то есть орать — в чём тот неправ. Наглости этому пацану не занимать. Ну ничего, такой щёгол ещё попадётся ему в руки, и уж тогда посмотрим, как он запоёт.

Старый служака взял письмо. Конверт был помят, влажноват и пах капустой. Валитер сморщился. Надо будет Прапо’ра наказать. Он точно имеет к этому отношение. По запаху видно.

Прикинув вес рукой, начальник с удовлетворением убедился: на глаз он верно определил примерную ценность пакета. Не меньше тридцати горликов. Ему даже не нужно было пересчитывать. Опыт в таких делах, накопленный более чем за пятьдесят лет службы, невозможно растерять.

Однако странные разговоры пацана, принёсшего конверт, интриговали. «Почему «великий»? Какой «брат»? «Последователь»? Возможно, стоит перетрясти город на наличие тайных заговоров. Но потом».

Сорвав восковую печать, он не глядя высыпал монеты в верхний ящик стола. Теперь стоило узнать, чего же от него хотят. Тридцать горликов — это может быть просьба о защите, разорение конкурента и даже заказное убийство.

1. Тритарцы – построили свой бизнес на трёх китах: подкуп, лесть и немного шантажа

Флошы – выстроили монополию на продовольствие

Серпы – дают в кредит средства для покупки инструментов крестьянам и ремесленникам

Армусы – держат монополию на производство доспехов и оружия.

Валенца – стараются создавать устойчивые связи со всеми партнерами и конкурентами, очень негодуют, когда это не получается