Три души на Рождество

Глава 1. Рождественский переполох

Василиса проснулась от того, что Шуршик пел.

Это было настолько необычно, что она сначала решила — ей снится кошмар. Шуршик не пел никогда. Он ворчал, бурчал, скрипел, иногда издавал звуки, похожие на закипающий чайник, но чтобы петь — никогда.

— ...в лесу роди-и-илась ёлочка, в лесу она росла-а-а... — доносилось из кухни скрипучее, фальшивое, но старательное выведение мелодии.

Василиса села на кровати и потрясла головой. Рыжие волосы, как всегда после сна, торчали во все стороны, напоминая взрыв на макаронной фабрике. Часы показывали девять утра. Выходной. Она имела полное право спать до обеда.

— Шуршик! — крикнула она. — Ты что там, с ума сошёл?

Пение прекратилось. В дверном проёме появилась мохнатая мордочка с жёлтыми глазищами и ушами-варениками.

— А что? — обиженно спросил домовой. — Праздник же. Рождество. Имею право на праздничное настроение. Между прочим, я ёлку нарядил.

— Какую ёлку?

— Иди посмотри.

Василиса натянула домашние штаны с котиками (те самые, от которых бабушка приходила в ужас) и поплелась в гостиную.

Посреди комнаты стоял фикус. Тот самый фикус, который она безуспешно пыталась реанимировать последние полгода и который окончательно засох ещё в ноябре. Теперь на его ветках висели: три шерстяных носка разной степени дырявости, гирлянда из скрепок, нанизанных на нитку, старая зубная щётка и — венчала композицию — засохшая баранка, перевязанная бантиком из марли.

— Ну как? — с гордостью спросил Шуршик, взбираясь на спинку дивана. — Нарядно?

Василиса открыла рот, закрыла, снова открыла.

— Шуршик... Это фикус. Мёртвый фикус. В носках.

— Это арт-объект, — отрезал домовой. — Называется «Рождественская тоска в условиях коммунального быта». Между прочим, в Европе за такое мильоны платят. А ты — «фикус, фикус»... Никакого художественного вкуса.

Василиса вздохнула и пошла на кухню варить кофе. Спорить с Шуршиком о современном искусстве было так же бесполезно, как убеждать его не воровать сладкое. За триста лет жизни у домового сформировались непоколебимые убеждения по всем вопросам, включая те, в которых он совершенно не разбирался.

Кухня встретила её запахом корицы и мандаринов. На столе красовалась тарелка с печеньем, которое Василиса точно не пекла, и кружка с чем-то, отдалённо напоминающим глинтвейн.

— Это откуда? — подозрительно спросила она.

— Соседка снизу занесла, — Шуршик уже материализовался на своём любимом месте — на холодильнике. — Сказала, что я «милый домовёночек» и заслуживаю праздника. Приятная женщина. Жаль, что у неё кошки. Я их боюсь.

— Ты? Кошку? Ты триста лет живёшь, пережил революцию, блокаду и девяностые, и боишься кошку?

— Это не просто кошка. Это сфинкс. Лысая. Выглядит как мой троюродный дядя после лишая. Жуткое зрелище. Я когда её увидел, чуть в розетку не ушёл.

Василиса фыркнула и включила чайник. Тот привычно притворился обычным бытовым прибором, хотя она точно помнила, что вчера он снова пытался кипятить воду без электричества — просто потому, что ему было скучно.

Жизнь налаживалась. Выходной, кофе, печенье, за окном падал редкий для Петербурга пушистый снег, а не мерзкая морось. Даже фикус в носках уже не казался таким ужасным. Василиса налила себе кофе, уселась за стол, поджала под себя ногу и с наслаждением отхлебнула первый глоток.

Ровно в этот момент её телефон разразился оглушительной трелью.

Это был не звонок. Это было голосовое сообщение в мессенджере, но записанное с таким уровнем громкости, будто отправительница стояла рядом и орала в ухо.

— ВАСЬКА! — раздался из динамика звонкий голос. — МЫ ЕДЕМ! ЧЕРЕЗ ЧАС БУДЕМ! ВСТРЕЧАЙ! ЭТО КАРИНА! И ДАРИНА ТОЖЕ ТУТ! ОНА МАШЕТ РУКОЙ! МАШИ, ДАРИНА! ВОТ, МАШЕТ! КОРОЧЕ, ЖДИ!

Сообщение закончилось. В трубке повисла тишина. Василиса медленно опустила кружку на стол.

Шуршик замер на холодильнике. Его жёлтые глаза стали размером с блюдца.

— Нет, — прошептал он. — Только не это. Только не они. Василиса, скажи, что мне послышалось. Скажи, что это была слуховая галлюцинация. У меня, знаешь ли, возраст, стресс, шерсть лезет...

— Это Карина и Дарина, — обречённо сказала Василиса. — Они едут. Через час.

Шуршик издал звук, похожий на сдувающийся воздушный шарик, и медленно сполз с холодильника на пол.

— В прошлый раз, — заговорил он замогильным голосом, — в прошлый раз, когда они приезжали, они покрасили мне шерсть в бирюзовый. Сказали — «модный эксперимент». Я три месяца линял. Соседский кот надо мной смеялся. Кот! Обычный беспородный кот смеялся надо мной, почтенным домовым духом с трёхсотлетним стажем! А в позапрошлый раз они пытались сварить приворотное зелье и случайно приворожили почтальона. Он три недели ходил под окнами и читал стихи. Свои собственные. Ужасные. У меня до сих пор шерсть дыбом встаёт, когда я вспоминаю рифму «любовь — кровь».

Василиса молчала, потому что Шуршик был абсолютно прав.

Карина и Дарина, её двоюродные сёстры-двойняшки, были на полтора года младше и представляли собой ходячее стихийное бедствие в квадрате.

Карина — шатенка с аккуратным каре, училась на юридическом и обладала уникальной способностью находить лазейки в любых правилах. В том числе в законах магии. В том числе в тех, которые вообще не предполагали лазеек. Если где-то было написано «не входить» — Карина входила, предварительно изучив все пункты, подпункты и примечания мелким шрифтом, и потом доказывала, что «не входить» на самом деле означает «входить, но осторожно».

Дарина — рыжая, как и Василиса, с вечно растрёпанным пучком на голове, училась на ветеринара и любила всё живое. Слишком любила. До такой степени, что однажды притащила домой раненого голубя, который оказался беглым фамильяром одной очень недовольной ведьмы с Петроградки. Скандал заминала бабушка. Голубь, кстати, остался жить у Дарины.

— Так, — сказала Василиса, вставая. — У нас час. Шуршик, прячь всё ценное, всё сладкое и всё, что можно покрасить.

— Я себя спрячу, — мрачно ответил домовой и начал закапываться в корзину с луком.

Ровно через пятьдесят семь минут в дверь позвонили. Василиса, морально подготовленная к худшему, открыла.

На пороге стояли две девушки, закутанные в шарфы, с раскрасневшимися от мороза щеками, с чемоданами на колёсиках и с одинаковыми выражениями абсолютного счастья на лицах.

— Васька! — заорали они хором и бросились обниматься.

Объятия были бурными, с визгом, с подпрыгиваниями и с неизбежным падением вешалки в коридоре. Василиса, сама того не заметив, начала улыбаться. Да, они были ходячей катастрофой. Да, с ними всегда что-то шло не так. Но они были её сёстрами. И она их любила. Почти так же сильно, как иногда хотела придушить.

— Мы привезли мандарины! — затараторила Дарина, втаскивая чемодан. — И глинтвейн! И ещё штоллен, бабушка передала! И вяленую рыбку для Шуршика! Шуршичек, ты где? Кис-кис-кис! Иди к мамочке!

Из кухни донёсся сдавленный стон.

— Я не кис-кис, — донеслось из-под стола. — Я почтенный дух. Убери от меня эту дохлую рыбу.

Но когда Дарина положила рыбку на край стола и отошла, мохнатая лапка моментально высунулась из-под скатерти и утащила подношение в тень.

— Значит, любит, — удовлетворённо кивнула Дарина.

Карина тем временем уже деловито осматривала квартиру.

— У вас тут уютно, — заключила она. — Особенно мне нравится инсталляция «фикус в носках». Сильное высказывание. О потреблении и умирании. Шуршик делал?

Из-под стола донеслось гордое сопение.

— Он, — подтвердила Василиса. — У него творческий период.

Вечер покатился своим чередом. Девушки распаковали вещи, накрыли на стол, зажгли свечи. Глинтвейн был разлит по кружкам, мандарины очищены, штоллен нарезан. Шуршик, примирившийся с присутствием гостей после третьего куска рыбки, сидел на подоконнике и делал вид, что ему всё равно, хотя уши-вареники слегка подрагивали от удовольствия.

За окном стемнело. Снег всё падал, укутывая питерские крыши в пушистое белое одеяло. В квартире было тепло, пахло корицей и праздником.

— Слушайте, — вдруг сказала Дарина, отставляя кружку. — А давайте погадаем?

В комнате повисла тишина. Шуршик перестал жевать. Свеча на столе мигнула, хотя сквозняка не было.

— В смысле — погадаем? — осторожно спросила Василиса.

— Ну, Святки же, — Дарина пожала плечами, как будто это всё объясняло. — Самое время. На суженого, на зеркале. Бабушка рассказывала, что это самое верное гадание.

— Бабушка, — подала голос Карина, — рассказывала нам много чего. В том числе и то, что три ведьмы под одной крышей в Святки — это, цитирую, «статистически опасная концентрация магии».

— Бабушка просто перестраховывается, — отмахнулась Дарина. — Она вообще всё, что весело, считает опасным. Помнишь, как она запретила нам вызывать духа грозы? А он оказался очень милым. Ну, подумаешь, чуть не спалил сарай. Зато какой был фейерверк.

— Сарай был соседский, — уточнила Василиса. — И сосед потом полгода на нас косился.

— Он всегда косился, у него косоглазие.

Василиса вздохнула и перевела взгляд на Карину в поисках поддержки. Но Карина, юрист по призванию и зануда по совместительству, уже задумчиво крутила в пальцах мандариновую кожуру.

— Вообще-то, — медленно произнесла она, — если разобраться, бабушка сказала «никаких вызовов». А гадание — это не вызов. Это запрос. Разные правовые категории.

— Вот! — торжествующе подхватила Дарина. — Я же говорила! Юрист подтверждает!

— Я не подтверждаю, — поправила Карина. — Я анализирую формулировку. С точки зрения буквы закона, мы ничего не нарушим. Мы просто... поинтересуемся.

Василиса перевела взгляд с одной сестры на другую. Глинтвейн приятно согревал изнутри, мандарины пахли детством, снег за окном создавал ощущение сказки. И где-то глубоко внутри неё самой проснулось то самое любопытство, которое регулярно приводило к катастрофам, но без которого жизнь была бы пресной.

— Ладно, — сдалась она. — Но только один раз. И только посмотрим. Никаких вызовов, никаких контрактов, ничего такого.

Шуршик, который всё это время сидел на подоконнике с выражением вселенской скорби на мордочке, наконец не выдержал:

— Вы чего удумали?! Зеркало? В Святки? Втроём?! Вы хотите, чтобы с той стороны кто-то выглянул? А если он выглянет и ЗАХОЧЕТ ОСТАТЬСЯ? Вы хоть понимаете, что концентрация трёх ведьм в одной точке в сакрально значимый период создаёт такую воронку в магическом поле, что туда может провалиться всё, что угодно? От мелкого беса до... до... я даже не знаю до кого!

— Шуршик, не будь занудой, — отмахнулась Дарина, уже вставая и начиная собирать свечи. — Мы просто посмотрим. Одним глазком. Что там может пойти не так?

Шуршик открыл рот, чтобы ответить, потом закрыл, потом снова открыл, издал сдавленный писк и молча сполз с подоконника. Через секунду из-под дивана донеслось шуршание — это домовой закапывался в свои запасы, попутно бормоча что-то про «триста лет живу, такого позора ещё не видел» и «три ведьмы, и все без инстинкта самосохранения».

Девушки тем временем уже деловито расставляли свечи вокруг большого зеркала в коридоре. Зеркало было старым, ещё от прежних хозяев квартиры, в тяжёлой деревянной раме с потускневшей резьбой. Василиса никогда особенно к нему не присматривалась, но сейчас, в колеблющемся свете свечей, ей показалось, что в глубине стекла что-то шевельнулось.

— Может, всё-таки не надо? — спросила она в последний раз.

— Надо, Вася, надо, — ответила Карина, усаживаясь перед зеркалом. — Мы три ведьмы. Что нам будет?

Дарина плюхнулась рядом, потирая руки от предвкушения. Василиса, вздохнув, села третьей. Сёстры взялись за руки. Свечи горели ровно, но их отражения в зеркале почему-то дрожали, хотя в коридоре не было ни малейшего движения воздуха.

— Суженый-ряженый, — начала Дарина шёпотом, и Карина с Василисой подхватили, — явись к нам...

Они не договорили.

Потому что зеркало вдруг пошло рябью, как поверхность воды, в которую бросили камень. Свечи вспыхнули ярче, почти ослепительно, а потом разом погасли, погрузив коридор в полную темноту.

В темноте раздался звук. Тихий, ритмичный, приближающийся.

Цок. Цок. Цок.

Стук трости о невидимый пол.

А потом из зеркала пахнуло теплом, дорогим табаком, кожей и — едва уловимо — серой.

— Добрый вечер, — произнёс глубокий, бархатный голос с лёгкой, почти незаметной хрипотцой. — Позвольте представиться. Эммануил. К вашим услугам.

Свечи вспыхнули снова — сами собой.

Перед девушками, слегка пригнувшись, чтобы не задеть головой раму, стоял мужчина. Лет тридцати на вид, в безупречно сшитом костюме-тройке тёмно-вишнёвого цвета, с тростью в руке, на набалдашнике которой поблёскивал серебряный ворон. Волосы тёмные, гладко зачёсанные назад. Глаза — карие, с золотистыми искрами, которые слабо светились в полумраке. Тонкие черты лица, лёгкая, чуть насмешливая улыбка.

Он был элегантен. Пугающе, неестественно элегантен для существа, только что вышедшего из зеркала в питерской коммуналке.

Дарина медленно повернулась к Карине и прошептала:

— Это что, суженый? На всех троих один? Я согласна.

— Заткнись, — прошептала Карина в ответ, не сводя глаз с незнакомца. — Это не суженый. Это... что-то другое.

Василиса сглотнула. В голове крутились обрывки бабушкиных лекций, прочитанных когда-то давно и благополучно забытых. Что-то про имена. Что-то про договоры. Что-то про то, что если нечисть представляется сама — жди беды, потому что это высший класс, а высший класс не является просто так.

— Эммануил, — медленно произнесла она. — Это ведь...

— Совершенно верно, моя проницательная госпожа, — мужчина слегка поклонился, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на одобрение. — Черт. Но, прошу заметить, — черт из высшего общества. Не путайте с какой-нибудь мелкой банной нечистью. Я, знаете ли, предпочитаю качественное общение.

Из-под дивана в гостиной донёсся сдавленный писк, шуршание, а затем — абсолютная, звенящая тишина. Шуршик, кажется, зарылся так глубоко, как не зарывался никогда за свои триста лет.

Эммануил перевёл взгляд в сторону звука, чуть приподнял бровь и снова посмотрел на девушек.

— У вас очаровательный домовой, — заметил он. — Очень... пугливый. Но с характером. Я таких ценю.

Он сделал шаг вперёд, и трость в его руке мягко стукнула о паркет.

— Итак, прелестные дамы, — продолжил он. — Позвольте преподнести вам этот маленький презент.

И жестом заправского фокусника вытащил из-за спины три букета алых роз, завёрнутых в белую бумагу.

— Берите, не стесняйтесь, — сказал он с улыбкой.

Девушки, всё ещё находясь под впечатлением от его появления, машинально протянули руки к букетам. И троекратное «Ай!» раздалось практически одновременно. Острые шипы впились в пальцы.

— Они с шипами, — обиженно сказала Дарина, засовывая уколотый палец в рот. С пальца сорвалась алая капля и упала на белую бумагу, в которую были завёрнуты розы. Следом упали ещё две капли — с пальцев Василисы и Карины. Три алых пятна расплылись на белом, как подписи под невидимым документом.

— Ну вот и всё, — Эммануил обвёл их взглядом, и в его голосе прорезались удовлетворённые нотки. — Договор скреплён кровью. Три подписи, три ведьмы. Теперь я вам — желание, а вы мне — души.

Василиса с Кариной с ужасом посмотрели на свои окровавленные пальцы, оставлявшие отпечатки на белой бумаге. Дарина переводила взгляд с сестёр на Эммануила и обратно, на её лице медленно проступало осознание произошедшего.

— Вы... вы нас обманули, — выдохнула Карина. — Это не был свободный выбор.

— Ну простите за этот маленький обман, — Эммануил улыбнулся, и в его глазах блеснуло золото. — Просто заполучить сразу три души молоденьких ведьм — такой шанс выпадает раз в столетие. Я просто не смог пройти мимо. Но дальше всё строго по контракту, вы загадываете желания, я их исполняю. После третьего исполненного желания ваши души переходят в моё распоряжение. Таков уговор.

В коридоре повисла тишина. Такая глубокая, что было слышно, как за окном падает снег.

А потом Дарина, не выдержав, тихо спросила:

— А... можно подумать? Над желаниями?

— Разумеется, — Эммануил улыбнулся шире. — У вас вся ночь. Я никуда не тороплюсь. У меня, знаете ли, вечность в запасе.

И он элегантно опёрся на трость, всем своим видом показывая, что готов ждать. Сколько угодно.

Василиса закрыла глаза и мысленно досчитала до десяти.

«Бабушка нас убьёт», — подумала она.

Глава 2. Три желания и одна катастрофа

Они переместились в гостиную. Эммануил, не дожидаясь приглашения, устроился в единственном кресле — том самом, которое Василиса считала своим и которое Шуршик принципиально не трогал, потому что «хозяйка там сидит, а я уважаю личные границы, в отличие от некоторых». Черт сидел, закинув ногу на ногу, и с интересом разглядывал фикус в носках.

— Любопытная инсталляция, — заметил он. — Очень талантливо и современно.

Из-под дивана донеслось приглушённое, но гордое сопение. Шуршик, даже наполовину мёртвый от страха, не мог упустить возможность получить комплимент своему художественному вкусу.

Девушки сидели на диване, сбившись в кучку, как испуганные воробьи. Дарина задумчиво сосала уколотый палец. Карина хмурилась, и по её лицу было видно, что она прокручивает в голове все возможные юридические лазейки. Василиса просто смотрела на Эммануила и пыталась понять, как они могли так глупо вляпаться.

— Итак, — нарушил молчание черт, — время идёт. Кто первая?

— Я! — неожиданно выпалила Дарина, вскидывая руку, как прилежная ученица. — Я уже придумала!

Карина и Василиса синхронно повернулись к ней с выражением ужаса на лицах.

— Дарина, подожди, — начала Василиса. — Нам нужно обсудить, продумать формулировки, понять, как обойти условия...

— А чего тянуть? — Дарина пожала плечами. — Он же сказал — честно исполнит. А у меня желание хорошее. Доброе. Что может пойти не так?

— ВСЁ! — хором ответили Карина и Василиса.

Но Дарина уже повернулась к Эммануилу, который смотрел на неё с вежливым интересом.

— Я хочу, — торжественно произнесла она, — чтобы у меня был свой личный волшебный помощник! Фамильяр! Настоящий, магический, преданный только мне!

Эммануил приподнял бровь.

— Фамильяр, — повторил он. — Существо, связанное с вами магической связью. Помощник и компаньон. Интересный выбор. Обычно ведьмы просят что-то более... материальное. Богатство, власть, бессмертие. А вы — фамильяра. Трогательно.

— Мне не нужны богатство и власть, — отмахнулась Дарина. — Мне нужен друг. Пушистый. И магический.

— Что ж, — Эммануил улыбнулся, и в его глазах снова блеснуло золото, — пусть будет фамильяр. Исполняю.

Он щёлкнул пальцами.

В центре комнаты возникло серебристое свечение. Оно сгустилось, приняло форму — и на паркет мягко опустился кот.

Это был великолепный чёрный кот. Крупный, мускулистый, с шерстью, лоснящейся как дорогой шёлк. Глаза — изумрудные, с вертикальными зрачками, светящиеся собственным внутренним светом. На шее — крошечный золотой медальон с каким-то символом. Осанка — королевская. Выражение морды — такое, будто кот только что обнаружил себя в компании нищих простолюдинов и ещё не решил, оскорбляться ему или просто молча презирать.

Дарина ахнула и прижала руки к груди.

— Какой красивый! — выдохнула она. — Иди сюда, кис-кис! Иди к мамочке!

Кот медленно повернул голову в её сторону. Его изумрудные глаза сузились. Он посмотрел на Дарину так, как профессор Кембриджа смотрит на студента, который перепутал Гомера с Горацием.

— «Кис-кис»? — произнёс кот глубоким, хорошо поставленным баритоном. — Вы обращаетесь ко мне «кис-кис»? Позвольте представиться: Асмодей Вельзевулович. Фамильяр высшей категории. Выпускник Академии Магических Помощников при Преисподней, красный диплом. Стаж работы — четыреста лет. Среди моих предыдущих подопечных были: графиня Батори (очень требовательная, но справедливая), кардинал Ришелье (тот ещё интриган, но платил исправно) и Григо́рий Лукья́нович Скура́тов-Бе́льский[, прозванный в последствии Малютой. И после всего этого вы говорите мне «кис-кис»?

Дарина замерла с протянутой рукой. Улыбка медленно сползла с её лица.

— Я... я не хотела вас оскорбить, — пролепетала она. — Просто вы такой... пушистый.

— Я не пушистый, — отрезал Асмодей Вельзевулович. — Я обладаю шерстяным покровом премиального качества. И требую соответствующего обращения. На «вы». По полному имени. И желательно с поклоном. Я, знаете ли, не какой-нибудь подзаборный мурзик.

Из-под дивана донёсся сдавленный писк. Шуршик, который и так боялся кошек, теперь боялся конкретно этого кота до полной потери пульса.

— Василиса, — прошептал он, высовывая кончик носа, — он смотрит на меня. Он смотрит так, будто прикидывает, сколько порций супа из меня получится.

Асмодей Вельзевулович перевёл взгляд на диван и чуть принюхался.

— Домовой, — констатировал он. — Трёхсотлетний, судя по ауре. Невоспитанный, судя по манере прятаться под мебелью. Впрочем, чего ещё ожидать от домашнего духа, который живёт в коммуналке. Я займусь вашим образованием, любезнейший. Позже. А пока — где мои покои?

— Что? — хором спросили все трое.

— Покои, — терпеливо повторил кот. — Комната. Личное пространство. С отдельным входом, желательно. Я не могу обитать в общем помещении с домовым, который ест вяленую рыбу прямо с пола. Это роняет мой статус. Кроме того, мне требуется подушка с подогревом. Не ниже тридцати двух градусов. И рацион: норвежский лосось, свежий, не замороженный. Перепелиные яйца. Сливки жирностью не менее двадцати процентов. И минеральная вода без газа. «Святой источник» не предлагать, я не потерплю оскорбления.

Дарина медленно осела на диван. На её лице застыло выражение человека, который мечтал о щеночке, а получил в подарок бронированного ротвейлера с дипломом Сорбонны.

— Кажется, — прошептала она, — я подписалась на пожизненное рабство у собственного кота.

— Не «кота», — поправил Асмодей Вельзевулович, вылизывая лапу. — Фамильяра высшей категории. Разницу, я полагаю, вы ощутите в ближайшие четыреста лет. Пока смерть не разлучит нас. И то — я, возможно, похлопочу о продлении контракта. Вы мне пока нравитесь. Наивная, но с потенциалом. Я сделаю из вас настоящую ведьму. Даже если это будет стоить мне всех моих нервов. И ваших.

Эммануил, наблюдавший за этой сценой с откровенным удовольствием, откинулся в кресле.

— Очаровательно, — прокомментировал он. — Просто очаровательно. Асмодей Вельзевулович, рад видеть вас снова. Как поживает ваша коллекция душ?

— Пополняется, — сухо ответил кот. — Вашими стараниями, как я погляжу, тоже. Три ведьмы разом? Амбициозно, Эммануил. Очень амбициозно.

— Работа такая, — развёл руками черт.

Василиса переводила взгляд с кота на черта и обратно. Они знали друг друга. Они были знакомы. Этот чёртов кот был из ТОГО ЖЕ ВЕДОМСТВА.

— Так, — сказала она. — Стоп. Вы двое знакомы? Вы из одного... места?

— Разумеется, — ответил Асмодей Вельзевулович. — Эммануил и я — коллеги. Он работает в Департаменте Контрактов и Приобретений. Я — в Отделе Сопровождения и Воспитания. Мы иногда пересекаемся на корпоративах. В прошлом году он занял первое место в конкурсе «Лучший обманщик года». Я был в жюри. Элегантная работа с одним кардиналом, должен признать.

Эммануил слегка поклонился, принимая комплимент.

Дарина издала сдавленный стон и закрыла лицо руками.

— Я хотела просто котика, — пробормотала она. — Обычного. Пушистого. Который мурлычет. А получила сотрудника Преисподней с красным дипломом.

— Привыкайте, — философски заметил Асмодей Вельзевулович, запрыгивая на подлокотник дивана рядом с ней. — Кстати, у вас крошки на свитере. Непорядок. И причёска оставляет желать лучшего. Я составлю план вашего преображения. Начнём завтра в шесть утра. Пробежка, контрастный душ, медитация на развитие магического потенциала. И смените рацион. Вы едите слишком много мучного. Я вижу по ауре.

Дарина тихо завыла.

— Итак, — Эммануил хлопнул в ладоши, — одно желание исполнено. Прелестно. Кто следующая?

Карина, которая всё это время лихорадочно соображала, вдруг вскинула голову. В её глазах горел тот самый огонь азарта, который обычно предвещал катастрофу.

— Я, — сказала она. — У меня есть желание.

— Вся во внимании, — Эммануил наклонил голову.

— Я хочу, — медленно и чётко произнесла Карина, — получить доступ к самым интересным судебным делам в истории. Ко всем. За всю историю человечества. Я хочу изучать их, анализировать, понимать, как работало правосудие в разные эпохи. Я хочу стать лучшим юристом, и для этого мне нужны первоисточники. Все первоисточники.

Эммануил улыбнулся. На этот раз в его улыбке промелькнуло что-то, похожее на искреннее восхищение.

— Архивы Преисподней, — произнёс он. — Вы просите доступ к Архивам Преисподней. Знаете ли вы, что там хранятся ВСЕ судебные дела? От первого спора между Каином и Авелем до последнего бракоразводного процесса в вашем районном суде. Абсолютно все. Полные стенограммы. С комментариями обвинения, защиты и — что самое интересное — с вердиктами Высшего Суда. Того самого, который рассматривает дела... post mortem. Посмертно.

— Тем лучше, — твёрдо сказала Карина. — Я хочу знать, как работает настоящее правосудие. Не человеческое — с его ошибками, предвзятостью и взятками. А высшее. Абсолютное. То, где невозможно солгать.

Эммануил переглянулся с Асмодеем Вельзевуловичем. Кот едва заметно кивнул.

— Исполнено, — сказал черт и щёлкнул пальцами.

Рядом с Кариной возник портал. Не зеркало, не дверь — а именно портал: мерцающий серебристый проём, за которым угадывались бесконечные стеллажи с папками, свитками, книгами и какими-то светящимися кристаллами.

— Добро пожаловать в Архивы, — произнёс Эммануил. — Доступ открыт. Вы можете входить и выходить, когда пожелаете. Все материалы к вашим услугам. Читайте, изучайте, анализируйте. Только учтите: время в Архивах течёт иначе. Час там — год здесь. Очень удобно для исследователей. Но есть побочный эффект: вы не будете замечать, сколько прошло. Вас никто не будет отвлекать. Вообще никто.

Карина, не слушая предупреждений, уже шагнула в портал.

Василиса и Дарина переглянулись.

— Она же там застрянет, а я тут состарюсь, — прошептала Дарина.

— Ну хотя бы она там будет счастлива, — ответила Василиса.

Из портала донёсся восторженный вопль Карины: «ДЕЛО О КРАЖЕ ЯБЛОКА В ЭДЕМЕ! С КОММЕНТАРИЯМИ ЗМИЯ! БОЖЕ МОЙ, ТУТ ПОДЛИННИК!»

Портал мягко закрылся.

Эммануил перевёл взгляд на Василису.

— Итак, — произнёс он. — Два желания исполнено. Осталось одно. Твоё, Василиса. И после него, согласно контракту, ваши души переходят ко мне. Навсегда.

Василиса сглотнула. В висках стучало. Рядом с Дариной сидел чёрный кот с дипломом Преисподней и обсуждал с ней план преображения, включающий пробежки в шесть утра. Где-то в параллельном пространстве Карина утопала в бесконечных архивах, забыв о времени и реальности. Эммануил ждал, элегантный и терпеливый, как сама вечность.

И тут в голове Василисы что-то щёлкнуло.

Василиса медленно выдохнула и посмотрела Эммануилу прямо в глаза.

— Я готова, — сказала она. — У меня есть желание.

Эммануил чуть наклонил голову, ожидая. В его глазах читался профессиональный интерес — как у шахматиста, который ждёт хода противника.

— Я хочу, — чётко и раздельно произнесла Василиса, — чтобы вы, Эммануил, прошли полную регистрацию в Федеральной налоговой службе Российской Федерации. Как самозанятый гражданин. С уплатой всех налогов за весь период вашей деятельности на территории сначала Российской империи, затем Советского Союза, а затем Российской Федерации. За все триста лет. С учётом пеней и штрафов за несвоевременную подачу деклараций. И с обязательным предоставлением справки о доходах за каждый год. И самое главное, регистрацию в личном кабинете ИФНС вы должны осуществить через Госуслуги и у вас на это одна единственная попытка.

В комнате повисла мёртвая тишина. Даже Шуршик перестал плакать.

Эммануил медленно побледнел. Насколько вообще может побледнеть черт — его кожа приобрела оттенок старой слоновой кости. Элегантная улыбка сползла с его лица, как плохо приклеенные обои. Трость в его руке дрогнула.

— Вы... — начал он, и в его голосе впервые прорезалось что-то, похожее на панику. — Вы не можете. Это... это бесчеловечно.

— Я не человек, — напомнила Василиса, скрестив руки на груди. — Я ведьма. И, кстати, мой дядя — брат отца — работает в Федеральной налоговой службе. В отделе камеральных проверок. Очень дотошный человек. Он будет счастлив проверить вашу декларацию за триста лет.

Эммануил сделал шаг назад. Его лицо исказилось — на мгновение сквозь аристократические черты проступило что-то древнее, клыкастое, с горящими алыми глазами. Но тут же исчезло, сменившись выражением глубокого, почти человеческого страдания.

- Это слишком жестоко. Даже для ведьмы.

Он рухнул обратно в кресло и закрыл лицо рукой. Трость с серебряным вороном упала на пол и жалобно звякнула.

Дарина и Карина переглянулись. Шуршик высунул мордочку из объятий Дарины и с интересом наблюдал за происходящим. В его заплаканных глазах впервые за последние полчаса забрезжила надежда.

— Итак, — продолжила Василиса ледяным тоном, который она подсознательно скопировала с бабушки, — у вас есть два варианта, Эммануил. Первый: вы исполняете моё желание и оформляете вашу деятельность согласно нормам Российского законодательства. Я даже готова дать вам телефон дяди. Он хороший специалист. Поможет разобраться с декларациями за все триста лет. Работа займёт... ну, учитывая объём, лет пять. Может, десять. Зато потом вы станете законопослушным налогоплательщиком с безупречной историей.

Эммануил издал сдавленный стон.

— Второй вариант, — Василиса сделала паузу, — мы расторгаем контракт по соглашению сторон. Вы отменяете первые два желания, возвращаете всё как было и уходите обратно в зеркало. Без наших душ. И мы делаем вид, что ничего не было. А вы делаете вид, что не встречали трёх ведьм, которые знают ваше слабое место.

В комнате снова повисла тишина. Эммануил медленно поднял голову и посмотрел на Василису. В его карих глазах больше не было золотых искр. Там было что-то новое — смесь ярости, уважения и... веселья?

— Вы, — медленно произнёс он, — первая за шестьсот лет, кто догадался использовать Налоговый кодекс как оружие. Я впечатлён. И унижен. И восхищён. И в ярости. Весь спектр эмоций, знаете ли. Обычно я сам их вызываю у людей, а не испытываю.

Он поднялся с кресла, подобрал трость и одёрнул пиджак.

— Я выбираю второй вариант, — сказал он. — Контракт расторгнут. Желания отменены.

Он щёлкнул пальцами.

В ту же секунду портал, из которого доносилось бормотание Карины, мягко погас. Сама Карина обнаружилась стоящей посреди гостиной с охапкой светящихся свитков в руках. Вид у неё был совершенно ошалевший — красные глаза, растрёпанные волосы, отсутствующее выражение лица человека, который только что узнал ВСЁ.

— Девочки, — прошептала она, — вы не представляете. Процесс над Жанной д'Арк. Там было столько процессуальных нарушений, что я просто... Я написала апелляцию. Посмертную. И её ПРИНЯЛИ К РАССМОТРЕНИЮ. Представляете?! Посмертную апелляцию! В Высшем Суде! Я первая, кто это сделал за шестьсот лет!

Эммануил, уже стоявший у зеркала, обернулся и с интересом посмотрел на Карину.

— Приняли, говорите? — в его голосе прорезалось что-то похожее на уважение. — Поздравляю. Вы только что вошли в историю Преисподней. Ваше имя будет внесено в реестр выдающихся юристов всех миров. Посмертно внесено, разумеется. Но всё равно приятно.

Карина открыла рот, закрыла и медленно осела на диван, прижимая свитки к груди.

— Доступ в Архивы, кстати, остаётся открытым, — добавил Эммануил, поправляя галстук. — Это не часть контракта. Это... жест доброй воли. Вы меня повеселили. А хороший юрист в Преисподней всегда пригодится. Заходите, когда захотите. Только предупреждайте заранее — я распоряжусь, чтобы вам подготовили рабочее место. Судя по вашему энтузиазму, вы там надолго.

Карина издала сдавленный писк, который, вероятно, должен был означать «спасибо», и окончательно выпала из реальности, погрузившись в чтение одного из свитков.

Дарина тем временем переводила взгляд с Эммануила на Асмодея Вельзевуловича, который по-прежнему сидел на подлокотнике дивана, обернув хвост вокруг лап. Кот никуда не исчез.

— А он? — тихо спросила Дарина, указывая на фамильяра дрожащим пальцем. — Он... он же часть контракта? Вы его заберёте?

Эммануил перевёл взгляд на кота. Асмодей Вельзевулович чуть приподнял бровь — насколько это вообще возможно для кота.

— Асмодей — сотрудник Отдела Сопровождения и Воспитания, — произнёс черт. — Он не является частью контракта. Он был призван по вашему желанию, но его статус... скажем так, независим. Я не могу его «забрать». Он сам решает, где ему находиться.

— И каково ваше решение? — спросила Василиса, глядя на кота.

Асмодей Вельзевулович медленно, с достоинством облизал лапу и только потом ответил:

— Я остаюсь. Девочке нужен наставник. У неё потенциал, но абсолютно никакой дисциплины. Посмотрите на неё: крошки на свитере, причёска — воронье гнездо, рацион состоит из мучного и сладкого. Я сделаю из неё настоящую ведьму. Даже если это будет стоить мне всех моих нервов. И её.

Дарина издала сдавленный стон и сползла по спинке дивана.

Дарина посмотрела на Василису взглядом, в котором смешались ужас, отчаяние и смутная надежда на спасение. Василиса молча покачала головой. Спасать сестру от последствий собственного желания она не собиралась. По крайней мере, не сегодня.

Эммануил, наблюдавший за этой сценой с откровенным удовольствием, шагнул к зеркалу.

— Знаете, сударыни, — произнёс он, — я не привык уходить с пустыми руками. И хотя души ваши остались при вас... я всё же сделаю вам один маленький подарок. Без всяких контрактов. Просто потому, что вы меня повеселили. А это, поверьте, случается редко.

Он щёлкнул пальцами в последний раз.

На журнальном столике материализовался большой рождественский штоллен. От него исходил густой, тёплый аромат корицы, ванили, цукатов и рома. Идеальная корочка, белая пудра, веточка остролиста сверху — произведение кулинарного искусства, достойное витрины лучшей кондитерской.

— С Рождеством, ведьмы, — сказал Эммануил с лёгкой, почти искренней улыбкой и шагнул в зеркало. Поверхность стекла пошла рябью, на мгновение в ней отразилось что-то огромное, клыкастое, с горящими алыми глазами — а потом снова стала обычным зеркалом, в котором отражались три растрёпанные, измученные, но живые девушки. И один чёрный кот с изумрудными глазами, который уже деловито обнюхивал штоллен.

Свечи погасли.

В коридоре остался только аромат выпечки, едва уловимый запах серы и звенящая тишина.

Которую нарушил Шуршик.

— Штоллен! — радостно взвизгнул он и ринулся к столику, но был остановлен властным взмахом чёрной лапы.

— Сидеть, — произнёс Асмодей Вельзевулович, не повышая голоса. — Сначала — дамы. Потом — я. И только потом — домовые. Таков этикет. Будем учиться.

Шуршик замер на полпути, сел на пол и обиженно засопел. Но спорить не стал. Что-то в тоне этого кота не располагало к спорам.

Глава 3. Утро после

Утро встретило их солнцем.

Настоящим, редким для питерской зимы солнцем, которое нахально лезло в окна и требовало, чтобы все немедленно радовались жизни. Снег за ночь укутал город в пушистое белое одеяло, приглушил звуки, сделал мир чище и добрее.

Василиса проснулась на диване в гостиной. Рядом, свернувшись калачиком, спала Дарина, укрытая пледом. Карина дремала в кресле, положив голову на подлокотник. На журнальном столике, свернувшись вокруг остатков штоллена, спал Шуршик, и судя по крошкам на его мордочке, он всю ночь «охранял» выпечку, периодически проверяя её на свежесть.

Асмодей Вельзевулович сидел на подоконнике, глядя на заснеженный двор. Его чёрная шерсть блестела в утреннем свете, как дорогой шёлк. Он выглядел так, будто провёл ночь в медитации и уже составил план на день. Для всех.

— Доброе утро, — произнёс кот, не оборачиваясь. — Вы проспали пробежку. Начнём завтра. Без поблажек.

Дарина, ещё не до конца проснувшись, натянула плед на голову и тихо застонала.

Василиса встала, стараясь не разбудить сестёр, и пошла на кухню варить кофе.

Кухня встретила её привычным настороженным молчанием бытовой техники. Чайник притворялся обычным чайником. Холодильник делал вид, что не умеет размораживаться сам. Плита скромно помалкивала. Всё было как всегда. И это было прекрасно.

Василиса сварила кофе, налила себе кружку, уселась за стол и взяла телефон.

Пять пропущенных звонков от бабушки.

Сердце ухнуло куда-то в желудок.

Она набрала номер. Гудок. Второй. Третий.

— Алло, — раздался в трубке сухой, строгий голос. — Ядвига Константиновна Ногина. Слушаю.

— Ба, привет. Это я. Извини, что не отвечала, мы...

— Знаю, — перебила бабушка. — Всё знаю. У меня сегодня в три часа ночи лампадка сама собой перевернулась, а из зеркала в прихожей пахнуло серой и хорошим табаком. Я сразу поняла, что вы вляпались. Рассказывай.

Василиса вздохнула и рассказала. Всё: про гадание, про розы с шипами, про контракт, про желания, про Асмодея Вельзевуловича, про Архивы, про налоговую. Бабушка слушала молча, не перебивая. Только один раз, когда Василиса упомянула имя черта, в трубке раздалось короткое «Хм».

— Эммануил, — задумчиво повторила Ядвига Константиновна, когда рассказ закончился. — Вишнёвый костюм, трость с вороном?

— Ты его знаешь?!

— Знаю. Мы с ним в семьдесят четвёртом году в одной археологической экспедиции работали. Под Новгородом. Он, между прочим, отличный специалист по шумерской керамике. И в карты играет честно, что для черта большая редкость.

В трубке повисла пауза. Василиса пыталась переварить информацию.

— Ба, — медленно произнесла она. — Почему ты нам не рассказала, что знакома с чертом?

— А вы не спрашивали. И потом, Васенька, если бы я рассказывала вам о каждом своём знакомом из потустороннего мира, у нас бы не осталось времени на нормальное общение. У меня богатая биография.

Василиса не нашлась что ответить.

— Ладно, — продолжила бабушка. — Передай сёстрам, что я вами горжусь. Вы вляпались по собственной глупости, но выбрались с честью. Молодец, Васенька. Вся в меня.

— Спасибо, ба.

- Береги себя.

И она отключилась.

Василиса ещё минуту сидела, глядя на телефон. Потом встала, налила ещё три кружки кофе и пошла будить сестёр.

Через час они вчетвером — Василиса, Дарина, Карина и Шуршик — сидели на кухне. Асмодей Вельзевулович расположился на подоконнике, элегантно обернув хвост вокруг лап. Перед ним стояло блюдце со сливками (жирность двадцать процентов, как он и требовал — пришлось бежать в круглосуточный магазин).

Карина, с красными глазами, но абсолютно счастливая, взахлёб рассказывала о процессе над Салемскими ведьмами. «Вы понимаете, они даже не провели нормальную экспертизу! Просто допросили нескольких истеричных девиц и на основании этого вынесли приговор! Я написала комментарий на двадцать страниц. Мне сказали, что его приобщат к делу. К ДЕЛУ! В АРХИВАХ ПРЕИСПОДНЕЙ!»

Дарина ковыряла ложечкой кусочек штоллена и периодически бросала испуганные взгляды на Асмодея Вельзевуловича. Кот, заметив это, произнёс:

— Не ковыряйте. Ешьте аккуратно. И спина прямая. Осанка — это первое, что выдаёт ведьму.

Дарина выпрямилась так резко, что чуть не подавилась.

Шуршик, который сначала панически боялся кота, к середине завтрака обнаружил, что Асмодей Вельзевулович игнорирует его с таким аристократическим презрением, что это даже не обидно.

— Он смотрит сквозь меня, — шепнул он Василисе. — Как будто я пустое место. Это... это даже приятно. Меня никогда так качественно не игнорировали. Чувствую себя частью высшего общества.

Василиса улыбнулась и потянулась за добавкой штоллена.

За окном падал снег, укутывая Петербург в рождественскую сказку. В квартире было тепло, пахло корицей, кофе и мандаринами. Шуршик, осмелев, попытался стащить крошку штоллена прямо из-под носа Асмодея Вельзевуловича. Кот даже не пошевелился, но крошка загадочным образом исчезла, а Шуршик обиженно засопел.

— Девочки, — сказала Василиса, отставляя кружку. — Давайте договоримся. В следующий раз, когда кому-то из нас придёт в голову идея погадать, вызвать духа, почитать древний манускрипт или сделать что-то ещё в этом роде... мы сначала звоним бабушке. Идёт?

— Идёт, — хором ответили Карина и Дарина.

— И Асмодея Вельзевуловича спрашиваем, — неожиданно добавила Дарина. — Он, кажется, тоже неплохо разбирается.

Кот чуть приподнял бровь.

— Разумное решение, — прокомментировал он. — Впервые за всё наше знакомство.

— И Шуршика слушаем, — добавила Василиса.

— Вот! — подал голос домовой. — Вот это правильная мысль! Триста лет живу, плохого не посоветую! Слушайте Шуршика — и будет вам счастье!

Асмодей Вельзевулович медленно перевёл взгляд на домового. Шуршик осёкся и спрятался за кружку.

— Триста лет, — задумчиво повторил кот. — И до сих пор не умеешь правильно сервировать стол. Я займусь твоим образованием. После Дарины.

Шуршик издал сдавленный писк.

В коридоре, в старом зеркале с потускневшей резьбой, на секунду мелькнуло отражение высокого мужчины в тёмно-вишнёвом костюме. Он поправил галстук, чуть улыбнулся, подмигнул своему отражению — или тем, кто мог бы его увидеть — и исчез.

А может, и не исчез.

В конце концов, зеркало было старым. Кто знает, кто ещё может в нём жить.

Но это уже совсем другая история.

КОНЕЦ