Три души Урсулы

Под саундтреки из восемидесятых ничего не сочиняется – склянки летят в трубу в виде вороны, зелья разбиваются, заклинания не пишутся. Это не так-то просто.

Аделина знала – малейшая ошибка стоит ей головы. Носилась как угорелая, сочиняла магию под музыку. Ни одна песня не стоит на самом деле их улыбки, когда она вручала им очередной букет волшебных словечек – сама придумала, делаются очень просто. Подуешь на тетрадной листок, сотрёшь оценку – и вот оно.

Чьё-то прекрасное настроение.

- Осторожнее с ледяной закалкой, уронишь ведь! – так ей кричала Урсула из дальнего окна.

Да и плевать, в общем-то. Тот принц ничего не стоил. А на Земле было хорошо – дети, пусть и крикливо орут за столами, кажутся милыми воронятами, дети, кажется, сделают круг для солнца, сделают для солнца в своих маленьких ладошках всё, что угодно. Им хочется мира, не войны. И спокойствия.

Аделине было плевать с высокой колокольни. Урсула бы сказала, что пользоваться чужими выражениями в таком негативном ключе явно выходит за все рамки приличий. Плевала Аделина на рамки приличия. Она безрамочная. И безграмотная.

- Сколько раз я тебе говорила, трефовые вон в той банке, а сердечные в другой! Господи, и в кого такая уродилась!.. – недоумевала Урсула, звеня банками в подсобке. Аделина же держала полубезумную улыбку перед очередным гостем – ощущение было, что сейчас что-нибудь на голову упадёт.

Ощущение, что она сейчас разобьёт что-нибудь о гостя.

Хотелось сбежать.

Так проходил очередной скучный день Аделины.

***

Так проходил очередной вечер Аделины – она читала очередную земную сказку, сидя на своей кровати, на своём чердаке. Становилось страшно не от ощущения предстоящей угрозы – а такие вещи всегда чувствуются – нет.

Становилось страшно от одиночества.

Иногда она вставала к зеркалу и представляла, как мама выглядывает из него и смеётся. Даже так было лучше, чем ощущать это противное чудовище, скребущееся на душе, как кошки в клетках.

Кошки должны быть свободны. Кошки должны быть пушистыми и милыми. Кошки должны иметь когти, кошки просто обязаны.

Её кошка учит чужие слова, её кошка зубрит чужие стихи, говорит чужим языком.

Аделина переворачивала очередную страницу очередной глупой книжки, как вдруг услышала стук в окно. Словно кто-то в него пускал камушки.

Один поворот головы, когда она опускается к земле, высовываясь из окна (словно ей снова четырнадцать, ну правда же!) – и сердце тут же останавливается.

И они смотрят друг на друга как звери, как звери по разную сторону стекла.

У него были красные глаза – она поймала его взгляд, когда он не боялся взглянуть на неё. Он выядел едва дышащим – шерсть с плеч уже почти ушла. И казалось, будто он еле поднимает голову.

- Стой, ты же замерзнешь! – воскликнула она и стащила плед со своей койки. На цыпочках, стараясь не разбудить Урсулу, полетела вниз. Ощущение, что летела она на свою погибель – до того тряслось сердце, до того оно чувствовалось маленьким и размашистым. Словно мышцу просто перерезали и всё.

Она много о них слышала, она много раз думала, что она их не боится. Она точно их не боится – ведь там кошмары были гораздо более осязаемые.

Она вышла к нему. Осторожность никому еще не мешала.

С его руки капала кровь. Аделина почувствовала своим кошачьим носом. Она знала.

Знала, что его подстрелили.

Они долго смотрели друг на друга, прежде чем у Аделины из рук упал фонарь и разбился к частям.

- Я… соберу, - пробурчала она, но он оказался быстрее. Упал перед ней на колени, собирая в руки стекляшки. Он все никак не поднимал головы. Даже не смотрел на неё, но Аделина чувствовала, как всё его тело напряжено, как он настороженно поводит ушами и носом. И Аделина вдруг пропищала: - Ты из… Горцовских? Или из Вороновых?

Урсула говорила: не связывайся ни с одним из этих кланов. Маленькие волчата друг друга просто перебьют и заодно всех, кто захочет им помочь. Деревянные и то получше. Их, мёртвых, можно хотя бы просто сжечь.

- Я из тех, кто не твоего ума дело, - огрызнулся вдруг волчонок, а Аделину будто ударили. Щёки покраснели моментально – она видела своё отражение в стеклянной двери.

Казалось – вот-вот позвонит в колокольчик Урсула. Казалось, вот-вот.

Аделина вздохнула, натягивая на себя туже костюм матери. Она помнит, как она говорила со всем их семейством. Как с маленькими.

У Аделины никогда не бывает безвыходных ситуаций.

- Слушай, я…

- У вас есть спирт? – вдруг перебил он. Торопись, мол. Он так ни разу и не посмотрел на неё.

Аделина же и вовсе не знала, куда себя деть.

От собственной слабости рябило в глазах.

- Спирт есть, - прошептала она, и он наконец посмотрел на неё. Они так и стояли, тупо пялясь друг на друга, пока их не осветила мимо проезжающая машина, и он просто не опустил взгляд.

Она завела его в лавку. Усадила на стол. Притащила бинты и спирт, чтоб его.

- Слушай, с тобой всё в порядке? – прошептала она, щедро поливая спиртом его рану.

Он дёрнулся лишь раз, лишь просто глядя в стену.

У Аделины было чувство, что она прикасается к чему-то чужому. Даже руку убрала, чувствуя, что это просто не её. Это слишком для неё.

Но он просто приложил её руку обратно на своё плечо, всё так же ничего не говоря.

От странности происходящего хотелось блевать. Становилось страшно.

«Вот такой он, Солнечногорск», - думалось ей.

«Не больно, не больно, не больно», - как детское заклинание против Марка, который все никак не хотел переставать её бить. Тренировки, говорил он.

Он так ни разу и не посмотрел на неё – даже когда она принесла ему чай. С лимоном. Успокаивающий.

Он лишь усмехнулся одним краюшком губ.

И просто уснул на матрасе, который она постелила ему на своём чердаке.

***

Опять метель

И мается былое

В темноте

Когда-то Аделине говорили: вечность слишком коротка, чтобы тратить её на песни и разговоры. Она не слушала. У нее были кошачьи уши и глаза, и птичье сердце – как она могла думать о такой мелочи, как короткая вечность? Для неё не существовало смерти. Она просто не знала ещё.

Правда, во снах она так и не увидела ничего постоянного и бессмертного. Во снах всё куда-то бежит, утекает сквозь пальцы, и просыпаешься ты с солью на щеках.

В той стране – откуда она родом – времени как будто совсем и не существовало. Не то что бы она по нему скучала. Книжки Земли говорили – время только отбирает, отдавая взамен тебе серебро в волосы.

Здесь всё было совсем по-другому.

***

Здесь всё было совсем по-другому.

Аделина проснулась раньше, чем услышала воющую метель за окном. Кажется, она даже вмешалась в один из её снов – как и прежде, в котором было видно лицо, так сильно похожее на её.

А за окном метель – за окном всё было совсем белым-бело. Даже солнце не греет блестящий драгоценный снег. По главной дороге даже не проезжала сонма машин – когда ещё могла быть такая свобода от бесконечного потока куда-то спешащих? Не успела она порадоваться белоснежным нарядам елей на другой стороне дороги, как вспомнила, что у неё незапланированный гость, и Урсула уже, возможно, натирает сковородки, чтобы оставить такие же блестящие синяки на её лбу и плечах. Однажды она так сделала, когда она притащила яйцо перпедастра, из которого внезапно вылетела маленькая смертоносная рептилия. Она просто не знала, что Надзор давно следит за теми, кто хранит подобных тварей.

Здесь столько казалось непонятным и нелогичным. За исключением той рептилии – стоило ей чуть подрасти, она спалила книгу Аделины даже не посмотрев на то, что это имущество хозяйки.

Однако когда она спустилась в магазин, там внезапно никого не оказалось. Урсула не подавала никаких признаков жизни – должно быть, ещё ночью ушла к своей подруге гадать на суженых. Значит, именно Аделине предстояло навести порядок в кассе и приготовить витрину к долгожданным гостям. Она состроила глумливую рожицу своему бледному грустному отражению.

Она повернулась к окну, чтобы как обычно насладиться узором инея, и тут же чашка кофе выпала из руки, разбившись на тучу маленьких фарфоровых осколков о каменный пол.

- Нет, - прошептала она, не чувствуя воздуха в легких. А потом закричала сильнее, понимая, как сильно это глупое детское заклинание жжёт горло: - Нет-нет-нет-нет!

Словно если закроешь уши руками, как пятилетним ребенком, впервые увидевшим рыцарские бои, это поможет тебе на секунду снова стать маленьким и чистым.

Снова твой крик поможет тебе – беспомощной, с обрубками вместо рук, по которым били линейками – выбраться из тюрьмы.

Аделина, тщетно пытаясь найти воздух, заметалась по магазину словно подстреленный зверь – словно на секунду стала им, вчерашним маленьким оборотнем. И лишь тонкая белая рука машинально сжимала горячий от кожи медальон.

Так и знала. Она так и знала.

Ей не спрятаться. Ей никуда не уйти.

Рядом с окном валялась пустая склянка огненных чернил – тех, которыми она расписывала стены этого глупого Урсулиного магазина.

И крик Аделины, запертый в её кулак, так никак и не мог прозвучать в полную силу.

***

«И мается былое в темноте», - так бы сказал он в ответ на её боль. Может, он смотрел бы как всегда – слегка свысока, слегка грустно на то, как она, тщательно измеряя полынь и волчью ягоду, пыталась сварить нужный отвар.

Кажется, Урсула говорила про верные пропорции. Не проворонить бы.

Ну и пусть он бы лишь посмеялся. И пусть.

Аделине хотелось только кричать: «Ну и где ты сейчас? Где ты сейчас, придурок?!»

Неужели тебе нравится быть пушечным мясом?

Когда-то Аделине говорили, что вечность слишком коротка, чтобы тратить её на смерть, и вот её вечность смотрит на неё из воды – вот её вечность целует руку её сестре.

Голосов не слышно, голосам из воды до неё не достучаться.

Говорят, вода говорит лишь только с теми, кому больше не по чему горевать – она всё забрала себе, всех успокоила. Но Аделина, приложив руку к сердцу, которое рвалось на части, была не согласна.

У него всё те же черные глаза, всё те же светлые волосы. Всё та же солдатская выправка и орёл на нагруднике. Именно он ей первый сказал, что орлы никогда не умирают. Значит, и им не придётся, верно?

И только Донна грустными глазами смотрела как будто сквозь – как будто прямо на Аделину.

Её тошнило.

Из неё буквально рвалось оно на части – огромное раненое чудище. То, которое было когда-то её сердцем.

«Ты ведь знаешь, где находится тот подвал? Кажется, именно там лекарство. Только осторожнее, Адель, я не хочу потом разбираться с мамой за твои ребячества!»

«Конечно, Донна, всё ради тебя».

«Адель, пойдём играть в разбойников! Адель, смотри, какую я тебе лягушку поймал!"

«Слушай, Марк, а ты ничего не слышал про портал? Кажется, мистер Олибан говорил с Вермейером о той зеленой жиже – кажется, она что-то делает! Может, сходим посмотрим?»

«Адель, это слишком рискованно!»

«Я уже взрослая! Я уже взрослая, взрослая, взрослая!»

Слёзы беспорядочно катились по лицу, по шее, становясь отчего-то лишь горячее. Никак не могут замёрзнуть, глупые слёзы.

«Ты даже не знаешь, что это за чудища и защищаешь их! Лучше бы о сестре подумала! Они нам нужны, как ты не понимаешь!»

«Прости нас, Адель. Прости».

Стеклянная миска вдребезги разбивается о стену вместе с этим дурацким отваром, что выглядит как кровь. Как кровь, которой у неё совсем нет.

Она была предательницей – и орёл на стекле, выведенный огненными чернилами, ясно говорил об этом.

Она была предательницей – и теперь он знал об этом.