Три крепости

По Саге о Харальде Суровом

Снорри Стурлусон. Круг Земной.

— Дед Халльдор. Расскажи сказку!

— О ком ты хочешь сказку, маленький Снорри? О хитром рыжем Эймунде, что служил у конунга. Или, быть может, ты хочешь услышать мудрые речи Фафнира? Я помню их все.

— Нет. Расскажи мне о Харальде Сигурдссоне. Только не надо о его любви к Эллисив, пусть такое Гун слушает, раз ей нравится. Мне же лучше о битвах, хитростях и золоте. Ты же ходил с ним на Сицилию, видел, как пылают города сарацин. Слышал, как свистят пернатые стрелы.

— Дааа. Харальд не жалел ни золота дружине, ни стрел врагам. Но вряд ли бы нашелся тот смельчак, кто назвал бы его в лицо — Хардрааде. Конунг действительно был суров, но суровость эта была мудрой, а не буйной. И потому мы шли за ним.

Я познакомился с Харальдом в те дни, когда он, получив отказ от конунга Гардарики отдать в жены Эллисив, отправился в Миклагард. Расчет его был прост: все, что нельзя взять силой, можно купить, а больше всех золота у греческого конунга.

В то время страною греков правила конунгова жена Зоя. Она была пышнотела, белокожа, большеглаза и ненасытна. Но Харальд быстро понял, что, охраняя ее покои, не добьется той славы, о которой мечтал, и не возьмет столько золота, на сколько рассчитывал. А потому той же осенью отплыл он на галере вместе с греческим войском в Сицилию. Их катепаном тогда был Гюргир Маниак. Огромный армянин, черный, как медведь. И даже Харальд со своим исполинским ростом доходил ему лишь до плеча.

Хоть Харальд пробыл в войске недолгое время, но все викинги крепко с ним сдружились и старались держаться в битвах к нему поближе. Гюргиру это не нравилось, ибо не терпел он неповиновения внутри войска, а викинги отказывались выполнять приказы катепана, выбрав Харальда предводителем. Я понимал, что такое противостояние рано или поздно закончится распрей. Так и произошло.

Мы шли морем. Харальд вел свои галеры впереди остальных. И Гюргир не был против того, разумно полагая, что лучше первым вступить в бой наемникам, чем грекам. Но когда мы вперед иных причалили и поставили шатры на холме, катепан пришел в ярость и заявил, чтобы мы уступили лучшее место ему.

В просторном шатре горела жаровня. Но стоило Харальду ответить отказом, как не меньшим жаром воспылал гнев Гюргира.

— Ты думаешь, раз несешь службу в покоях царицы, так можешь ставить себя выше меня? Мои люди вынуждены разбивать лагерь в болоте, тогда как ты залез выше некуда! — Кулак Гюргира раскол столешницу надвое, но Харальд не повел и бровью. Он сидел, вытянув длинные ноги, и насмешливо глядел в налитые кровью глаза полководца.

— Тот, кто плетется в хвосте — живет в грязи. Разве я повинен в том, что ты медлителен как мул? Или ты намеренно прятался за моими ладьями весь день? А в завтрашней сече прикроешься не щитами, но моими людьми? Так ты сыскал славу полководца? Обещал варягам богатую добычу, но мертвые золото не берут.

— Ты подавишься своими словами! — Гюргир потянулся за плетью, и многих усилий нам стоило не допустить крови в тот вечер.

— Остыньте! — Я встал между ними. — Вы оба служите греческому конунгу, и нет ничего хуже, чем затевать распрю в походе!

Но их уже было не остановить.

— Знаю вас верингов, только о добыче и помышляете! — прорычал полководец.

— Конечно. А вы греки, сражаетесь лишь за нетленные мощи, — словно нарочно распалял огненный нрав собеседника Харальд.

Гюргир побагровел.

— Ты кожаный чехол от фаллоса, ничего не стоишь сам по себе!

— Хочешь проверить? — Голос Харальда вдруг стал низок и вкрадчив, как у аспида в Эдемском саду: — Тогда давай сделаем так. Ты возьмешь всех людей, кто захочет с тобой пойти, и отправишься восточным берегом Сицилии, а я со своими людьми отойду сотню миль на запад и пойду через те крепости, о которых печалился аль-Ахала. Конечный путь нам с тобой известен – Сиракузы, там и станет ясно, кто на что способен.

Ноздри полководца расширились, он шумно втянул воздух.

— Чего ты пытаешься добиться, принц Гаральд?

Харальд усмехнулся и поднялся. В шатре стало тесно.

— Славы и богатства. Как любого викинга меня интересует лишь это.

Гюргир пригладил витую бороду и недобро сощурился:

— Пусть будет так, — согласился он и вышел.

На следующее утро катепан греков объявил, что войско делится на две части: одна под его началом идет освобождать христианские города на побережье, а веринги и те, что пожелают к ним присоединиться, пойдут на запад. Люди Гюргира остались ему верны, и лишь самые молодые из греков присоединились к нам. А вот лангобарды и нормандцы все ушли вместе с нами на запад.

Странным, мне казалось, решение Харальда удалиться вглубь острова, ведь богатые города лежали на побережье, а нам малым числом предстояло брать неприступные крепости. Тем не менее, я благоразумно молчал, зная, что наш предводитель не только бесстрашен, но мудр и хитер. А вот Ульв, сын Оспака, хоть и был нам с Харальдом другом, не мог удержать в себе гневные речи.

— Глупо ты поступил, уйдя на запад, — произнес он. — Не найдешь ты тут ни золота, ни славы. Только людей положишь. Посмотри на стены этого города! Они толсты, что ляжки купчихи, высоки и гладки, как ствол Игдрасиля. И не помышляй взять их штурмом. У горожан вдоволь продовольствия, воды и всего необходимого для того, чтобы продержаться не один год.

Многие воины, услышав такие слова, пали духом и стали роптать. Харальду не понравилось это и он, не тая гнева, ответил:

— Хоть твой отец и воин, но самому тебе по уму Ульв, лишь капусту садить. Не собираюсь я разменивать людей на золото и брать крепости штурмом, да ждать пока сарацины вымрут сами собой мне не по нраву. Но ты посмотри глазами, а не тем местом, на котором сидишь. Вокруг этой стены нет рва с водой, а защищают город женщины, так как мужчины ушли на восток. Пока ты сокрушался о толще стен, я объехал место, где мы стоим. Вон там, южнее главных ворот, в глубоком овраге течет ручей. Он не виден из города. Если мы начнем копать там, и кидать землю в воду, давая потоку уносить ее прочь, то очень скоро дойдем до крепости.

— Подкоп займет много дней, и горожане все равно о нем узнают, — не желал сдаваться Ульв.

— Так бы ты сражался, как споришь со мной. — Харальд свел брови, и всем показалось, что тучи заволокли небо. — Копать будем и днем, и ночью. Разделите войско на три части. Одна роет подкоп, другая обстреливает крепость, а третья спит. Потом меняются.

Так мы и сделали. Когда Харальд посчитал, что лаз достаточно длинный, чтобы попасть в город, он приказал всем вооружиться. Викинги пошли с нами, а остальные под покровом ночи приблизились к воротам, чтобы войти, как только те будут открыты.

Долго мы шли в темноте, шлемами задевая верхний край лаза. Мне уже стало казаться, что не будет конца этому пути, я не знал, кому лучше молиться дабы этот подкоп не стал нашим курганом: старым богам и молодому греческому. И вот мы дошли до конца и начали рыть землю у себя над головой, пока не добрались до камней, скрепленных известью. То оказался пол в большом доме. Мы разломали его и выскочили наружу, словно черти из преисподней. Грязные, с перепачканными в земле лицами, с жуткими криками бросились в бой на тех, кто сидел и пировал в зале. Мало кто понял, что произошло, еще меньшим удалось бежать. Как корабль, рассекающий водную гладь, прошли мы по городу. Зарево пожара взошло раньше солнца, и те, кто вчера кидал в нас стрелы, сегодня молил о пощаде.

Так Харальд захватил первую большую крепость и овладел огромным богатством. Он щедро разделил золото, оружие и кубки, и не было среди нас того, кто б остался недоволен своей долей. Единственное, что запретил Харальд, так это брать рабов, дабы они не замедляли нас и не навредили войску изнутри. Многие роптали, но никто не осмелился нарушить приказ.

Свою часть богатства наш предводитель отправил в Гардарики к конунгу Ярицлейву на хранение. И это был мудрый поступок. Ибо когда нам пришлось бежать из Миклагарда, многие бросили то, что взяли в этом походе.

Через несколько дней мы пришли ко второму городу. И он был великолепен! Крыши зданий возвышались над исполинскими стенами призывными пиками, так похожими на холмы прелестниц.

Я помню, как желал этот город, богатый добром и людьми. Как с тоской и ненавистью глядел на огромные стены и толстые рвы. Каким пожаром пылали мои уши, когда горожане, осмелев, открыли ворота, махали нам руками, призывая попробовать войти. Их хулительные речи ранили не хуже мечей.

— Чего вы раскраснелись как ромейские девки?! — расхохотался, глядя на нас Харальд. — Сделайте вид, будто не понимаете их.

— Ты собираешься уйти, не отомстив? Они назвали тебя сыном свиньи и трусом! Предводителем кур, неспособных к бою! — Ульв в бешенстве метался по полю.

Харальд пожал плечами и снял нагревшийся от палящего солнца шлем.

— Это для них страшное оскорбление, а моего отца звали Сигурд Свинья, и я горжусь им. Да и трусости нет в том, чтобы не лезть напролом. Мы осадим город, но сражаться с ними не будем.

— Ты это так оставишь? — хмуро поинтересовался я. Ведь для викинга нет худшей славы, чем слава труса.

Харальд лишь усмехнулся, и хоть мы с ним были одного возраста, но я в тот момент понял, отчего одному норны прядут долю правителя, а другому лишь воина или бонда.

— Отчего же? – Он потянулся, словно большой кот. – Но сейчас мы боем не достигнем желаемого, даже если вновь попробуем напасть на крепость. А миновав ворота, так призывно открытые для нас, окажемся в ловушке. Но раз они так явно показывают, что не боятся нас, то и мы не будем опасаться их стрел и копий.

Харальд стянул кольчугу и влажные от пота рубахи. Надел на голову валяную шапку, накинул на руку большой круглый щит, и подмигнув мне, попросил:

— Неси Халльдор свой большой кожаный мяч, сегодня мы будем играть.

В тот день только самые смелые из нас сняли доспехи, убрали мечи, разделись до пояса и вышли в поле с мячом. Два щита лежали по двум краям поляны. Два отряда сошлись в борьбе, но то были не враги, а друзья. Мяч переходил из одних рук в другие. Оказывался то на одном щите, то на другом, и никто не желал сдаваться. Вскоре мы позабыли о воинах, что стояли на стенах города и смотрели на нас во все глаза, и об осаде. Уныние, охватившее нас, прошло, и желали мы лишь одного – победить!

На следующий день, не обращая внимания на горожан, викинги вновь вышли в поле и вновь стали играть. Мы с Ульвом не пропустили ни одного дня, и хвалились ушибами, полученными в игре не меньше, чем другие хвалятся боевыми ранами.

День за днем мы играли под стенами города, подходя все ближе и ближе. Дошло дело до того, что горожане настолько привыкли к нам, что стали подниматься на стену безоружными. Ворота же так и стояли открытыми. И вот в один из дней, когда Харальд понял, что горожане не тревожатся более, костры под котлами с водой не горят, а оружие пылится дома, он созвал нас и приказал надеть шлема под войлочные шапки, а мечи спрятать в штаны и под плащами. В самый разгар игры Харальд подал условный знак, и мы кинулись на город. Горожане, не ожидали этого и растерялись. Оружия им негде было взять и они, похватав, у кого, что было и вышли нам на встречу. Вспыхнул жестокий бой, и нелегко пришлось нам, ведь на многих не было доспехов, лишь шлема. Кто-то сумел обмотать плащ вокруг руки, кто-то успел подхватить щит, но большинство были оголены по пояс, и им пришлось тяжелее всех.

Харальда окружило множество врагов, и он сражался как лев. В пожаре боя пал его знаменосец.

— Ульв! Подними знамя! — крикнул предводитель тому из воинов, кто был ближе всех к нему. Но сын Оспака в пылу боя бросил необдуманно:

— Ты отстал Харальд, а я вырвался вперед. Плетясь в хвосте, не добудешь славы и золота, так ведь?!

То были обидные и несправедливые слова, ведь каждый в том бою видел, сколько крови пролил наш предводитель.

Я бился на другом конце прохода, но слышал Ульва. Ярость затопила мой разум и я, не помня себя, стал пробиваться к Харальду. Много ран нанесли мне в той битве. Секирой рассекли лицо, но я добрался до упавшего знамени и поднял его над головой. Победным кличем отозвались викинги, сметая врагов на своем пути. Дрогнули сарацины и обратились в бегство. Вторая крупная битва окончилась нашей победой. Много золота, специй и дорогих тканей мы взяли в том городе. И те, кто роптал вчера, стали поговаривать, что Харальду улыбается удача. Только Ульв ходил угрюмый, не ел с нами у одного костра и не пил из одного кубка. Уходил и гулял подолгу один.

Третий город, к которому мы подошли, оказался больше всех тех, что мы брали ранее.

В первый день горожане вышли за его стены, и между нами завязалась битва. Искусными и ярыми были наши враги, но викинги не привыкли отступать. Меч мой стал черным от запекшейся крови, а сквозь дыры щита могла свободно пролететь птица. Но мы одержали верх и обратили сарацин в бегство. Те укрылись за стенами города, такими толстыми, что нам нечего было рассчитывать на успешный штурм. Более того Харальд получил в бою тяжелую рану, и лекарь, выходя из его шатра, лишь хмурил косматые брови и мял бороду, словно слова не могли продраться сквозь заросли на его лице. Поэтому мы осадили город, перерезали дороги и водные пути к нему, дабы ни один сарацин не мог пройти, без нашего ведома.

На третий день с начала осады лекарь приказал перенести шатер Харальда подальше от лагеря, чтобы шум и постоянные визиты не беспокоили его.

Все ходили угрюмые. Каждый из нас знал, если жар не прошел в первые дни, то тело начинает гнить. А погода стояла такая паршивая, что многие раненые в той битве уже лежали в земле. Харальд же не покидал шатра и силы его убывали. Из всех людей лишь лекарь посещал его, но он все реже приходил, все меньше времени оставался, и все более задумчивым выходил оттуда.

Пришло еще несколько дней, и горожане прознали о нашей беде. Прислали льстивых послов с дарами и просьбами снять осаду. Я смотрел на Ульва и подозрение точило мое сердце. Но сын Оспака стоял, плотно сомкнув губы и по выражению лица его ничего нельзя было понять. Долго совещались мы, и не было среди нас единства. Одни выступали за то, чтобы уйти и примкнуть к Маниаку, другие говорили, что нужно взять город штурмом, третьи надеялись, что Харальд поправится и тогда будет ясно, что делать. В итоге дары мы приняли, а послов отправили восвояси, пообещав дать ответ через три дня. Но этой же ночью произошло то, что в корне изменило наши планы.

Поздним вечером к моему костру подошел лекарь и, глядя на огонь произнес:

— Он хочет видеть тебя.

Не чуя ног, поспешил я к шатру предводителя. Там собрались все, кому он доверял. Ульв подпирал одну их деревянных стоек и смотрел в пол. Харальд лежал на смертном одре. Масляная лампа коптила черными, как у Гюргира Маниака, кудрями. Мне вспомнился вечер, когда они затеяли этот злосчастный спор. И вопрос, мог бы я отговорить своего друга от похода, кованым гвоздем разрывал нутро. Стража опустила полог, и в шатре сделалось тихо. Харальд начал говорить. Слушали мы его долго, впитывая каждое слово. Ибо в ту ночь решалась наша судьба…

Мы покинули шатер так же молча, как и стояли в нем. Каждый думал о своем, и от дум этих утренний воздух стал плотным. Решив освежиться, я направился к реке. У самого края лагеря мне попался на глаза Ульв, что как тать пробирался к обозам с добычей. У телег мелькнул и тут же пропал чей-то силуэт. Едва сдерживая ярость, я нагнал Ульва и со всех сил ударил кулаком.

— Ах ты вместилище мрази! Доносишь на нас сарацинам? Не понимаешь, что едва они прознают о том, что известно нам, то завтра нас сомнут, словно берестяной короб? Или ты надумал бежать?

Ульв едва успевал укрываться от моих ударов, и видят боги, плохо бы кончился наш разговор, если б меня не укусила блоха!..

Это тебе сейчас смешно малыш Снорри. Ты лежишь на теплой шкуре у очага, а вот я был настолько удивлен, что не сразу понял, отчего одной рукой я сжимаю ворот рубахи Ульва, вторая занесена над его разбитым лицо, а ухо мое при этом пылает так, словно его оторвали и кинули в котел. Обернулся, а там девка стоит из наших. Белокурая, глаза, что сапфиры, так и пылают лютой злобой.

— Отпусти! — Ульв сплюнул на землю кровь. – Не доносил я сарацинам… Ее Сигрун звать, — кивнул он в сторону девчонки, — Я ее в первом городе взял. Харальд запретил трэллов захватывать, но я ее дядьку знаю. Он за нее хорошее приданое даст… Ну не оставлять же ее сарацинам.

Ульв еще долго, что-то говорил, а я слушал его и чувствовал себя одновременно глупо и радостно.

— Что скрывается под снегом, появляется в оттепель, — произнес я, наконец, и поплелся в свой шатер досыпать. День обещал быть жарким.

Разбудило всех известие, что Харальд Сигурдссон умер.

Не прошло и часа, как к нам пришли послы из осажденного города.

— Ваш предводитель умер, снимайте осаду и уходите.

— Да. Все так, — ответил я, — Но наш вождь был христианином, а в вашем городе много храмов. Он желал быть похороненным на святой земле. Идите и передайте, что та церковь, которая примет его тело, получит огромные пожертвования сейчас и приток верующих после.

Послы ушли в глубокой задумчивости, и весь день не было от них вестей. Мы же заняли себя подготовкой к похоронам. Наконец, когда солнце стало катиться к горизонту, из города вышла пышная процессия. Священники в богатых нарядах несли мощи и свечи. Мы подняли гроб со своим предводителем, подняли все стяги, что были у нас и пошли навстречу. Много викингов собралось проводить Харальда в последний путь. Медленно двигалась процессия. Гроб внесли в городские ворота, пронесли по центральной улице к самому большому храму и опустили его поперек дороги.

— Нам надо попрощаться со своим предводителем, как того велит древний обычай, — произнес я, отстегнул от пояса рог и протрубил в него, что есть мочи.

То был сигнал. Услышав его, викинги обнажили мечи. Харальд в полном здравии выскочил из гроба и повел нас в бой. Все войско викингов, в полном вооружении с криками и гиканьем ринулись на горожан. И не было в том городе ни одной церкви, ни единого дома не подвергшемуся разграблению...

— Так Харальд на самом деле не умер?

— Нет, малыш Снорри, конечно, не умер, то была хитрость, чтобы взять большой город с малыми потерями. Харальд никогда не жалел стрел, но всегда говорил, что с добрым войском он добудет сколь угодно золота и серебра, но никакие богатства не вернут людей, утраченных в бою. Поэтому мы смело шли за ним, хоть на сарацин, хоть на болгар, хоть на конунга Миклагарда, но это уже совсем другая история.

— А предатель? Вы узнали, кто доносил сарацинам?

— Ооо. Жители города подкупили лекаря, а тот рассказал все Харальду, вот они напару и придумали, как взять город. А к Сиракузам мы пришли позже Гюргира Маниака. Тот очень гордился собой, а мы смеялись в бороды и считали золото, которым не надо было делиться с греками.

ноябрь 2022г.