Три перелома смутного времени

Глава 1. Закат весны (Софья)

Вечерние сумерки опустились на царские палаты московского Кремля. В теремном дворце царевна Софья Алексеевна стояла перед образами, мерцание лампады отражалось в ее широко раскрытых глазах. Царь Фёдор умер сегодня – эта мысль гулко отдавалась в её груди. Шесть лет он царствовал, любимый брат, болезненный и бездетный. Теперь престол осиротел, и волны треволнений начали подниматься вокруг. Софья перекрестилась, шепча молитву о покое его души, но мысли её уже были о судьбе державы.

За стеной, в парадных палатах, глухо шёл шепот — бояре совещались. Софья знала: там, среди боярской думы, заправляют Нарышкины, родня второй жены покойного царя Алексея Михайловича. Её же мать, Мария Милославская, давно умерла, но многочисленная родня Милославских всё ещё имела влияние. «Не допустят ли они ныне неправды?» — с тревогой думала царевна. По праву старшинства престол надлежал царевичу Ивану, пятнадцатилетнему брату Софьи. Но Иван, хоть добрый сердцем, был болен и слаб разумом. И был еще другой брат — десятилетний Пётр, сын молодого клана Нарышкиных, здоровый и бойкий мальчик. Софья подозревала, что Нарышкины попытаются возвести Петрушу на царство, обойдя Ивана.

Прикрыв глаза, царевна попыталась припомнить лукавую улыбку патриарха Иоакима. Тот всегда поддерживал Наталью Кирилловну, царицу-вдову, мать Петра. «Неужто и патриарх признает младшего, нарушив порядок?» Софья почувствовала жар на щеках. Порядок наследования – священный обычай. Если его нарушить, многие сочтут то нелегитимным. И недовольные непременно найдутся… Софья хорошо понимала: за малолетнего Петра власть фактически возьмет род Нарышкиных, а её собственная семья – Милославские – будет отстранена.

Тихий скрип половиц заставил её обернуться. В полутемной горнице появилась высокая фигура – боярыня княгиня Мария Михайловна, тётка Софьи. Лицо её было хмуро.

— Государыня, — шёпотом произнесла княгиня, — там, в думе, решили… Петра Алексеевича нарекли царём.

Софья вздрогнула, но ответила ровно:

— Так скоро? Не дожидаясь похорон братниных?

— Не дожидаясь. Патриарх Иоаким благословил, мол, так Фёдор Алексеевич изволил перед смертью сам указать. Бояре уже на коленях присягнули маленькому Петру.

От этих слов у Софьи потемнело в глазах. В груди поднялась горечь. Неужели всё кончено, ещё не успев начаться? Она знала, что Фёдор не оставил указаний – он скончался слишком быстро. Но Нарышкины, выходит, объявили, будто бы царь на смертном одре сам вложил скипетр в руку младшего брата! Софья стиснула подол траурного чёрного платья.

— Что же наш брат Иван? — тихо спросила она, опасаясь услышать ответ.

Княгиня опустила глаза:

— Иван Алексеевич… обойдён. Он слаб здоровьем, а государству нужен крепкий. Так сказали.

На миг Софья ощутила острую жалость к бедному Ивану — робкому юноше, который, вероятно, даже не понимает, что теряет царство. Но эта жалость лишь прибавила решимости. Она выпрямилась.

— Нет, — твёрдо молвила она, — так не будет. Ежели по справедливости, Иван — первородный, ему и царствовать, а Петру рядом быть. Иначе нарушится закон, да и народ смутится.

Княгиня тревожно покачала головой:

— Опасаюсь, государыня… За Петрушкой теперь вся рать Нарышкиных стоит. А у нас? Кто пойдёт против них? Разве что стрельцы…

При этом слове глаза Софьи блеснули. Московские стрельцы – отборное войско, тысяч двадцать служилых людей. Их мнением нельзя пренебрегать. «Стрельцы… Они верой и правдой служили покойному батюшке. Но что они скажут сейчас?» Софья вспомнила, как слышала ранее жалобы: стрельцам задерживали жалованье, притесняли. Начальство у них в последнее время было преимущественно из ставленников Нарышкиных. Негодование копилось. «Если умно направить это недовольство…» – мелькнула дерзкая мысль.

— Надобно им знать правду, — тихо проговорила Софья, глядя куда-то мимо княгини, — Народ не потерпит беззакония. А стрельцы – люди ратные, за правое дело вступятся.

Мария Михайловна испуганно оглянулась:

— Тише, Софьюшка. Стены имеют уши.

Но царевна Софья уже успокоилась и снова обрела холодную рассудительность. Она понимала, что открыто призвать стрельцов против решения бояр она не смеет – это измена. Однако если сами стрельцы возропщут, возмутятся нарушением традиции… Тогда и расклад переменится.

Она мягко коснулась руки княгини:

— Матушка, не волнуйтесь. Помолимся. Да будет на всё воля Божья… — И добавила про себя: «…но и моя воля тоже.»

Софья повернулась к иконам и упала на колени. В душе её клокотали обида и решимость. Она знала: впереди грядут испытания, возможно, кровь и слёзы. Но власть не дастся без борьбы. «Род Милославских не дрогнет. Ради братьев – Ивана и других – пойду до конца,» — твёрдо сказала она себе, подняв взор к зажжённой свечке у образа. Пламя дрогнуло, будто согласно кивнуло ей.

Где-то вдали, за крепостными стенами, гулко ударил набатный колокол. Софья перекрестилась — то был обычный вечерний звон. Но в её воображении тот звон прозвучал как набат опасности и одновременно как зов к действию.