Три Письма

“Я - Озимандия! Великий Царь Царей!

Взгляните на мои великие деянья,

Владыка всех времен, всех стран и всех морей!

Кругом нет ничего… Глубокое молчание…

Пустыня мертвая… И небеса над ней…

Перси Шелли

Выстрелы, прозвучавшие 28го июня 1914 года в Сараево и оборвавшие жизнь наследника Австро-Венгерского престола Франца Фердинанда и его супруги, раскололи мир на “до” и “после”. Столетиями скрепленная родственными связями и так же столетиями раздираемая идеологическими противоречиями и территориальными амбициями Европа вступила в войну, не имевшую себе равных по жестокости и изобретательности в умерщвлении бесчисленных масс как военного, так и мирного люда. Газовые атаки, белый фосфор и ужасы многомесячной окопной войны на истощения унесли и покалечили миллионы жизней. Окопы Вердена стали воплощением библейского ада на земле и горнилом, сжигающим души целого поколения молодых мужчин, отправившихся на войну с твёрдым убеждением, что лозунги именно их лидеров, произнесенные с высоких трибун, единственно верные, и вернувшиеся пустыми оболочками на грани безумия и самоубийства. Но зачастую минуты лишений и ужаса оголяют самые чувствительные струны души, а моменты смертельной обреченности пробуждают надежду.

______________

Тишина над окопами Вердена была явлением крайне редким и до дрожи пугающим. Привыкших ко всему, от тихих стонов раненых и умирающих на “ничейной земле” до адской канонады тяжелой артиллерии, солдат приводили в оцепенение даже мгновения этого загробного безмолвия. Среди бойцов ходил какой-то религиозный страх этой тишины и рождал всякие суеверные байки. Одни говорили, что это внезапная смерть, что всё произошло так быстро, что душа мгновенно отделилась от тела и попала в загробный мир, а твой окоп уже сравняла с землей артиллерия, другие шептали о конце света и вспоминали строки из Библии. Кто-то начинал креститься, кто-то озирался по сторонам стеклянным взглядом, пытаясь понять жив он или же это то самое посмертие. Атмосфера была гнетущей и казалось сам воздух был пропитан горечью и смертью. Только призрачная надежда на Рождественское перемирие удерживала солдат по обе стороны линии столкновения от безумия. Самые бодрые духом затягивали песню, чтоб как-то побороть эту звенящую тишину и подбодрить сослуживцев, вот в этот раз сначала робкий одинокий голос из глубины блиндажа запел:

-Der Tod reit't auf einem kohlschwarzen Rappen,

Er hat eine undurchsichtige Kappen.

Wenn Landsknecht' in das Feld marschieren,

Läßt er sein Roß daneben galoppieren.

Flandern in Not!

-In Flandern reitet der Tod! - подхватил хор изможденных голосов.

-Отставить немедленно! Кляйна и Рихтера, ко мне! Живо! - перебил песню хриплый и противно булькающий голос майора. Шрапнель повредила ему трахею и кровь, которую он часто сплёвывал на дно окопа заливала ему горло, не спасал даже плотный слой бинтов, опоясывающий его шею. Перевязка быстро покрывалась тёмно-бурыми пятнами и ротный фельдшер, непрестанно семенивший за командующим укреплением, с тревогой в голосе постоянно предлагал сменить бинты, на что майор небрежно отмахивался даже не поворачивая головы в сторону бледного осунувшегося за месяцы бомбежек медика. Песня мигом стихла, а по окопам эхом понеслось:

-Кляйн, Рихтер! К майору! - раздалось из пулеметного гнезда, из которого еще ночью пара “Бергманов” изрыгали струи смертоносного свинца.

-Кляйн! Рихтер! К майору! - подхватили дальше из траншеи с ящиками, забитыми пулеметными лентами.

-Кляйн! Рихтер! К майору! - разноголосое эхо ручьем потекло по сквозным землянкам, огневым точками и противотанковым отвалам.

Два серых мундира замелькали по лабиринтам укреплений и окопов, изрытых разнокалиберными оспинами воронок. Низкое солнце конца ноября тусклым бельмом еще проглядывало из клубов маслянистого угольного дыма и низких рваных облаков, такого же цвета, как и изувеченная почва под ними. Всего несколько часов назад, в предрассветной мгле французский гарнизон переднего края предпринял самоубийственную попытку внезапной атаки, посчитав тишину и отсутствие света со стороны немецких укреплений как отступление на дальние позиции под покровом ночи. Немецкий авангард стойко выдержал двухчасовую артподготовку, изуродовавшую всю переднюю линию обороны. Немецкое командование идеально спланировало ложное отступление и даже полевым врачам был дан приказ раздать солдатам импровизированные кляпы из жгутов, обмотанных бинтами, которые сжимались зубами, чтоб раненые не могли проронить и звука. А когда французские солдаты подошли на расстояние практически штыковой - начался кошмар. Десятки осветительных ракет взмыли в ночное небо, а черные пасти пулеметных гнезд разразились адским ливнем раскаленного свинца. Бедолаг, подошедших совсем близко встречали огнеметные расчеты и превращали в катающиеся по земле, исступленно визжащие живые факелы. Через двадцать минут всё было кончено. Еще через час стихли последние стоны и крики раненых и наступила та самая загробная тишина. Даже голодное воронье облетало линию фронта за несколько километров и не решалось нарушать это безжизненное безмолвие свой гадким криком. Живого здесь не было ничего, кроме солдат, которые с ужасающим постоянством присоединялись к гротескной картине смерти и разрушения. Каждое дерево, каждая травинка, каждый сорняк был сожжен или выкорчеван с корнем разрывом снаряда. Джентльменское соглашение о выносе убитых и раненых было оставлено уже третий месяц и при пересечение колеблющейся вперед и назад линии фронта солдаты обеих сторон то тут то там натыкались на уже гниющие тела сослуживцев, с которыми буквально несколько дней назад играли в карты в землянке, при тусклом свете самодельной керосиновой лампы из артиллерийской гильзы, или стояли в ночном карауле, перебрасываясь пошлыми шуточками, чтоб скрыть страх и волнение.

Два серых мундира в спешке продирались через толпу солдат, которая становилась плотнее по мере приближения к майору, который стоял на патронном ящике, всё так же сплевывая практически черные кровяные сгустки и, оттягивая указательным пальцем давящий на шею грязный окровавленный бандаж, раздавал приказы младшим офицерам и фельдшерам. Растолкав добрую дюжину сослуживцев локтями Кляйн и Рихтер вплотную подобрались к майору и, как только тот перевел дух, отсалютовали. Майор, зайдясь булькающим кашлем, жестом позвал двоих следовать за ним в офицерскую землянку. Помещение чудом уцелело после артобстрела. Только на столе и лежаках виднелись следы земли и пыли, сыпавшихся во время канонады сквозь щели между потолочными досками, через которые пробивались слабые лучи бледно-молочного света. Майор стряхнул грязь с табурета и жестом указал солдатам на другие два.

-Гер майор… - немного помешкав бойцы уселись возле импровизированного стола, сколоченного из патронных ящиков, положили каски на колени и принялись слушать командира.

-Густаф и…?

-Хайнрих, гер майор.

-Да-да, Хайнрих. Ну и ночка, да? Задали мы сегодня синим! Но расслабляться рано. Полдела сделано и командование требует не почивать на лаврах, а занимать оставленные врагом окопы до подхода французского арьергарда. Времени мало, но я не хочу поднимать весь фронт вслепую. Потери с нашей стороны хоть и небольшие, но есть, всех в лобовую не кинуть, поэтому я не хочу очертя… - майора снова скрутил хриплый булькающий кашель, на губах проступили капли крови. Густаф учтиво подвинул жестяную кружку с водой поближе к майору. Тот кивнул, сделал несколько больших глотков и продолжил.

-Я не хочу очертя голову бросать все свободные силы неизвестно на что. Вы двое себя уже зарекомендовали и я рассчитываю на вашу ловкость и сноровку и в этот раз. Враг совершил фатальную ошибку - надо использовать ее по полной. Вам нужно отправиться через линию фронта и разведать обстановку. Максимально быстро и тщательно, по возможности ищите приказы, карты, офицерские планшеты, всё, что могло быть опрометчиво оставлено. Вопросы?

-Гер майор, прикрытие… - начал было Густаф, нервно сжимая и разжимая ободок каски.

-Прикрытие будет! В прямой видимости вас прикроют снайпера, а дальше сами, по ситуации. Без надобности не рискуйте. Если поймете, что окопы не пусты - сразу назад. Вам 15 минут на сборы. Свободны!

Яркое солнце неожиданно ударило в глаза выходящим из землянки солдатам. Хмурое пепельное небо Вердена казалось треснуло под собственной тяжестью и в образовавшуюся брешь хлынул не по-ноябрьски яркий свет. Голубой островок среди свинцового океана крайне был крайне чужеродный явлением для солдатских глаз, привыкших к скупой палитре оттенков коричневого и серого, даже свежая кровь казалась липкой и чёрной. Вот бы еще немного и низкие облака лопнули по швам под напором этого света и ослепительный янтарь хлынул через прореху на истерзанные войной поля.

Прикрыв ладонями глаза Густаф и Хайнрих побрели обратно по окопному лабиринту. Проходя мимо того самого места, с которого недавно раздавала приказы майор, Густаф остановил товарища и стал карабкаться на патронный ящик.

-Как утки в тире… - угрюмо проворчал Густаф спрыгивая на землю.

-Утки в тире?

-Ну уточки. Жестяные. В тире на ярмарках.

-О чём ты, Гус?

-Да мы с тобой там - Густаф мотнул головой в сторону ничейной земли - будем как утки в ярмарочном тире.

-Майор обещал прикрытие… - со странным равнодушием в голосе ответил Хайнрих.

-Ну доползем мы с тобой по уши в грязи до французских окопов, а дальше?

-А дальше видно будет. - с тем же равнодушием подвел Хайнрих и двое побрели дальше к своим походным мешкам. Сборы не заняли много времени, идти решили налегке, по пистолету и штыку на душу. Даже каски решили оставить. Густаф одолжил у коменданта увесистый планшет из толстой бычьей кожи, вспомнив про приказ майора собирать всё мало-мальски полезные документы. Выходить условились ровно в полдень. В это же время стрелки егерского корпуса должны были устроить отвлекающую стрельбу поверх голов на дальнем конце окопов. Это было и потенциальным отвлечением оставшегося в окопах врага и одновременно сигналом бойцам начать скорейшее движение в сторону ближайшего возможного укрытия. Минуты ожидания тянулись бесконечно долго. Густаф шагал взад вперед по деревянному настилу траншеи, иногда останавливался, вставал на цыпочки и выглядывал из-за бруствера.

-Долго там еще?

-Скоро. - тихо ответил Хайнрих переводя взгляд с товарища на карманные “Ланге”. - Страшно?

-Только дуракам не страшно! Никогда к этому не привыкну…

-Если привыкнешь - пора будет санитарам тебя сдавать.

-Я себе скорее пулю в лоб пущу.

Егеря не подвели и, как только стрелки часов сомкнулись на двенадцати, с противоположного фланга, где-то с возвышения раздалась беспорядочная стрельба, прервавшая диалог. Оба бойца тут же вскочили на ноги и спешно стали карабкаться на бруствер. Перемахнув через отвал они полушагом-полубегом, максимально пригнувшись к земле, устремились вглубь ничейной земли, нервно озираясь по сторонам, в поисках укрытия или достаточно глубокой воронки, в которой можно перевести дух. Несмотря на то, что был полудень, видимость была скудная из-за то ли дыма, то ли утреннего тумана цепко впившегося в поверхность, то ли смеси и того и другого, местами похожей на молочно бледное облако, местами на огромный клок грязной ваты, из которых, как изувеченные конечности, торчали обгоревшие суки поваленных деревьев или кривые стволы уничтоженных артиллерийских орудий.

Бойцы спотыкаясь и чертыхаясь добрались до первой большой воронки, способной вместить ихи двоих. Взрыв добротно разрыхлил почву и оба без проблем съехали на дно, уперевшись каблуками армейских сапог в склон. Воронка была довольно глубокая, чтоб скрыться из видимости со стороны вражеских окопов. Оглядевшись вокруг Густаф быстро заметил, что они были не единственными обитателями этого рукотворного убежища. На противоположном склоне воронки находилось тело французского солдата первой линии атаки, наполовину засыпанное землей. Наружу торчали только козырек номерного шлема, лицо под ним, плечи и кисти рук.

-Густаф! - громким шёпотом прошипел Хайнрих и, потянув товарища полу мундира, кивнул в сторону трупа. - проверь его!

Густаф осторожно приблизился к французу и потянулся за окопным ножом, попытаться раскопать бедолагу, но вдруг услышал легкий, еле уловимый свист, срывающийся с губ засыпанного французского солдата.

-Да он же живой! - также шепотом, но с оттенком удивления проговорил Густаф и принялся скидывать землю с груди солдата. Вскоре из под слоя грязи, песка и глины показался испачканный синий китель с латунными пуговицами. Как только последний ком земли отлетел в сторону, француз сделал громкий хриплый вдох, а на выдохе его китель в районе левого нагрудного кармана издал долгое и мелодичное “фьььььььююююююююють”. Тонкий треугольный осколок с хирургической аккуратностью прорезал еле заметную полоску в нагрудном кармане мундира и дальше практически беспрепятственно проник в лёгкое. Раненый стал учащенно дышать, но сил двигаться не было, на губах проступила кровавая пена, а рана на груди все ритмичней насвистывала рваными краями.

-Monsieur… S’il vous plaît… - еле слышно прошептал солдат, указывая взглядом на всё тот же “музыкальный” нагрудный карман. Взгляд француза был обреченно грустным и тревожным одновременно, как будто он понимал, что ему осталось совсем немного и великодушное выкапывание его из под завала внезапно появившимися германскими визави подарило всего лишь несколько минут предсмертной агонии, но вместе с тем как будто боялся не успеть что-то сделать.

-Здесь? - спросил Густаф, указывая острием окопного ножа на карман. У француза только и хватило сил на то, чтоб утвердительно закрыть и открыть глаза. В кармане туго помещался квадратный, практически по форме кармана, конверт, адресованный, но не запечатанный. Осколок прошел и сквозь конверт, оставив тонкую рваную полосу чуть ниже середины, но адрес было разборчиво виден. На бумаге практически не было крови, лишь пару капель. Бритвенно острый кусок металла с хирургической точностью пробил грудь бойца между ребер, прошил насквозь легкие и вышел где-то под лопаткой. Судя по всему боец нашел укрытие в этой воронке получив ранение в самом начале утренней атаки и лежал обессилев, осыпаемый землей и глиной.

Густаф поднес письмо к лицу француза, потом показательно поместил конверт во внутренний карман кителя, как будто желал, чтоб раненый боец не упустил ни единого его движения, и пару раз похлопал ладонью по тому месту, куда было спрятано письмо, как будто пытаясь убедить солдата, что письмо в безопасности.

-Merci… хрипло простонал француз. Кровь вновь запенилась на уголках его губ, а грудная клетка начала неестественно дергаться, как в припадке беззвучного кашля. Густаф приложил острие окопного ножа чуть левее грудины раненого, положил правую ладонь на навершие рукоятки и налег всей грудью так, что лезвие плавно погрузилось ровно в центр сердца солдата. Последний облегченный выдох француза, похожий на шелест осенней листвы, обдал покрывшийся испариной лоб немца.

-Это всё, что я могу для тебя сделать, приятель - вставая и отряхиваясь прошептал Густаф

-Хватит там ковыряться с этим французиком! - раздалось откуда-то сверху шипение Хайнриха. Активно орудуя своим окопным ножом он уже добрался до верха воронки и вытянув шею озирался по сторонам в поисках следующей точки их перебежки. Густаф последовал его примеру. Нож по рукоять уходил в рыхлую смесь земли и глины, но давал хорошую опору, чтоб подтянуться выше. Выбравшись наконец из воронки бойцы стали осматриваться, пригнувшись к земле, но перед ними предстал всё тот же пейзаж: больше воронок, обгоревшие поваленные деревья и трупы. Линии вражеских окопов видно еще не было. Низко стелющийся дым послужил отличным прикрытием и солдаты, переглянувшись и молча кивнув друг другу, вступили в эту сизую пелену, уткнув носы в сгиб локтя. Дышать было невероятно тяжело, дым болезненно резал глаза, а тяжелая горькая смесь запахов обгоревшей древесины, человеческой плоти, пороха и масла, проникала даже через плотную ткань шинелей и вызывала приступы острого кашля. Через несколько шагов глаза уже обильно застилали слёзы и объекты, неожиданно возникавшие из толщи тумана, казались гротескными и расплывчатыми. Даже изувеченные тела французских солдат, застывших в разных нелепых позах, казались комичными карикатурными куклами. На еле слушающихся ногах, спотыкаясь о коряги и брошенные винтовки, проклиная себя за оставленные газовые маски бойцы наконец вырвались из ядовитых объятий дыма и гари. Хайнрих упал на колени, матерясь и отплевываясь. Густаф повалился на бок рядом. Его тело сотрясал тяжелый грудной кашель и он то и дело скручивался на земле, хватаясь за живот, как будто кто-то бил его поддых. Хайнрих оклемался первым и, пошатываясь встал на ноги. Густаф тем временем поднялся на четвереньки и пытался глубоко продышаться, издавая легкими болезненный свистящий звук. Лицо его было пунцовым, а из глаз катились крупные слёзы.

-Поднимайся, Гус, окопы совсем рядом. Если не найдем у французов газовый маски - нам кранты. - Хайнрих трепал бойца по плечу. Тот в ответ только мотал головой. Усевшись на колени, Густаф упёрся ладонями в бедра и протяжно выдохнул, выкатив покрасневшие от дыма глаза.

-Ну и дерьмо… - выпалил на выдохе Гус.

-Идём. - Хайнрих подхватил товарища под локоть, помогая подняться.

В ста шагах впереди виднелся земляной отвал за которым должны были начинаться французские окопы. Бойцы как могли прибавили шаг, стараясь не создавать лишнего шума и прислушиваясь, не слышна ли французская речь. Всё та же загробная тишина висела над полем боя.

Вставать в полный рост было бы самоубийством. Преодолев ползком последние метры отвала солдаты прислушались, и поняв, что в пределах как минимум метров десяти-пятнадцати рядом нет ни единой души, перемахнули через земляную насыпь и с грохотом повалились на деревянный настил траншеи. Некогда оживленный французский окоп теперь был в полном запустении. Перевернутые пустые патронные ящики, окровавленные бинты, несколько помятых бесхозных касок указывали на то, что враг покинул укрепление в спешке. То там, то тут, вперемешку со стреляными гильзами, россыпью лежали целые патроны, которые никто и не думал впопыхах собирать. Несколько винтовок с заклинившими затворами или зажеванной гильзой также были небрежно брошены на дно окопа. В спокойной обстановке устранение таких неполадок заняло бы минут десять, но и на это похоже времени также не было.

Хайнрих вынул маузер и оттянул затворную рукоятку, та с характерным щелчком вернулась обратно, загоняя патрон в ствол. Густаф соединил два указательных пальца перед лицом и развел их в стороны, жестом предлагая разделиться. Хайнрих постучал дулом пистолета по виску, давая понять, что идея товарища не из самых ярких. Смущенно кивнув, Густаф вынул свой пистолет из кобуры и, последовав примеру товарища, привел его во взведенное положение. Бойцы некоторое время тревожно осматривались по сторонам и после недолгого совещания решили пойти по правую руку. Окоп закруглялся против часовой стрелки и Густаф заявил, что при возможной перестрелке у них будет преимущество в стрельбе с правой руки. Пропитанный дождевой водой грязный деревянный настил вёл то по открытой части окопа, то исчезал в темноте дерево-земляных укреплений, лазаретов, солдатских и офицерских землянок. Раненых также в спешке похоже отправили вглубь фронта вместе с медицинским персоналом, потому как землянки лазаретов были пусты и в жутком беспорядке. Самодельные деревянные койки перевернуты, несколько сломанных носилок небрежно валялись прямо в проходе. Костыли, шины были разбросаны по всему помещению, как будто сильный порыв ветра повалил всё это на землю и опрокинул с хирургических столов. Сквозняк действительно гулял по медицинскому окопу. Брезентовые пологи, закрывающие входные проемы свободно трепыхались на ветру, характерно хлопая складками. Продираясь через стихийный погром лазарета Хайнрих пнул перегородившую путь деревянную, перепачканную кровью койку. Та с треском полетела к дальней стене лазарета. Из под нее гремя выкатилась пустая склянка хлороформа, а из под отлетевшей вместе койкой грязной подушки выпорхнул бумажный конверт и плавно как перышко спланировал под ноги Хайнриху. Чертыхнувшись, тот нагнулся за письмом, отряхнул его об борт шинели и протянул Густафу.

-Bitte, еще одно в твою коллекцию, графоман. - с ухмылкой произнес Хайнрих. Густаф смущенно взял конверт из рук товарища и поспешно убрал во внутренний карман шинели.

На выходе из лазарета бойцов встретило яркое солнце, упорно пробивающееся сквозь плотную завесу тяжелых облаков и маслянистого едкого дыма. Зажмурившись оба огляделись, прикрыв глаза ладонями. Траншея заканчивалась офицерской землянкой, за которой вырастал крутой холм, оборудованный под наблюдательный пост. Сразу же за таким же брезентовым пологом, который закрывал входы в лазарет, в офицерской стоял огромный ящик, в который тут же нырнул Хайнрих, а Густаф принялся шарить по столу, сколоченному из артиллерийских ящиков и импровизированным полкам, наведенным между бревен подпорок. Хайнрих высунулся из ящика с сияющим лицом, держа на вытянутых руках две каких-то тряпки, на вопросительный взгляд Густафа тот жестом изобразил, как обматывает тряпкой лицо, чтоб защититься от дыма. В этот момент где-то вдалеке еле различимо послышались голоса. Бойцы застыли в нелепых позах с тревогой на лице. Хайнрих так и стоял с тряпками в руках, а Густаф, растопырив пальцы сгребал оставленные документы и бумаги со стола. Звуки определенно доносились со стороны французского тыла, сначала далеко, как будто говорящие уткнули лицо в подушки, но по мере приближеня говорящих французская речь становилась всё более и более различимой. Немецкие солдаты спешно, но стараясь не поднимать шума, покинули офицерскую землянку и через лазарет вернулись обратно к тому же брустверу, через который попали во французские траншеи. Хайнрих на бегу швырнул Густафу вторую тряпку и, обмотав ими лица ниже глаз, оба устремились обратно в завесу едкого дыма. Полуденное солнце, вновь затянутое низкими свинцовыми облаками, как сквозь грязную мыльную воду тускло освещало поле боя и добраться до своих окопов бойцам уже не составило труда. Оба были встречены радостными возгласами однополчан, некоторые одобрительно хлопали по плечам, а самые участливые протягивали свои фляжки с чем-нибудь горячительным. Командир укрепления встретил их на привычном месте возле офицерской. На шее майора была свежая перевязка, режущая глаза своей белизной, но голос всё так же предательски срывался на хрип и в уголках рта проступали капельки крови.

–Гер майор, разре… - оба бойца отсалютовали командиру.

-Вольно, отдышитесь уже. - перебив, майор небрежным движением ответно отсалютовал бойцам и жестом позвал за собой. Зайдя в землянку Густаф вывалил на стол кипу бумаг и карт, которую чудом умудрился дотащить из французских окопов, а Хайнрих грузно повалился на табурет и жадно стал пить из фляги, которой с ним учтиво поделился кто-то из сослуживцев. Майор довольно сносно говорил по-французски и даже сам допрашивал пленных, поэтому труда разобраться в бумагах для него не составило, и, пока Густаф раскатывал карту, которую умудрился стянуть с офицерского стола, прижимая углы кружками и керосиновой лампой, он вскрывал депеши и пакеты и, быстро пробежав глазами по первым строкам, складывал их в стопку. Далее майор коротко расспросил бойцов о вылазке и отправил отдыхать.

-Кстати! Вот это мне не понадобится. - обратился он к выходящим из землянки солдатам и протянул распечатанный конверт. Густаф взял письмо и убрал его во внутренний карман шинели, к остальным.

Бойцы устало побрели в сторону своих лежанок. После их возвращения настроение в немецких укреплениях заметно поднялось. Прознав, что французские рубежи пустуют, солдаты расхаживали по траншеям в полный рост, не сутулясь, не боясь шальной пули, курили и в полный голос шутили и смеялись. В полумраке общей солдатской землянки бойцов встретили приветственные выкрики и улюлюканье сослуживцев по отделению. Хайнрих без сил повалился на лежанку, не снимая шинели и через пару мгновений уже безмятежно сопел, подложив кулак под голову. Густаф же подозвал к себе молодого солдата по имени Клаус и показал ему письма. Клаус был худым, с длинными узловатыми пальцами и заметно выше всех остальных солдат и ходил по землянке пригнувшись. Из под армейской фуражки выбивались жидкие волосы, а впалые щеки и мешки под глазами подчеркивали его вечный меланхолический взгляд. Сослуживцы за глаза называли его “пауком” и действительно какая-то отдаленная схожесть была налицо. Клаус много читал и мало говорил. До войны он работал в таможенной управе на бельгийской границе, поэтому французским языком владел практически совершенно. Усевшись в Густафом на край лежанки Клаус достал небольшое пенсне в тонкой оправе и развернул первое письмо умирающего француза, которого Густаф с Хайнрихом обнаружили в первой воронке в нескольких метрах от немецких укреплений. Глаза Клауса забегали по строчкам, потом он откашлялся, глубоко вздохнул и начал читать:

“Отец, вот уже пять месяцев как я ушел на фронт добровольцем. Ты думал я сбежал, раз не пишу, но я здесь, в окопах Вердена. Добравшись до призывного пункта в Нанси я был зачислен в пехотный батальон

под чужими данными, дабы не марать твою драгоценную фамилию кадровых офицеров Республики. Да, было страшно. Я никогда не держал в руках оружия, я не заканчивал военных училищ как ты и дед, я никогда не стремился идти по твоим стопам, за что ты всегда считал меня трусом и ничтожеством, но я не трус! Я здесь! Буквально в настоящем аду! Ты не видел того, что видел я. Здесь небо не отличить от земли, разве что только по горам изувеченных трупов. Те кто вчера жал тебе руку - сегодня лежат на ничейной земле как скот на бойне. “Малыш” Бертран вызвался занять наблюдательный пост в муляже дерева на передовой, немцы заметили муляж и снайпер подстрелил бедолагу, тот кричал двое суток, рыдал и просил вытащить его. Тот же снайпер подстрелил еще шестерых наших парней, которые хотели вытащить его, пока тот не затих и испустил дух! Я слышу его крики каждую ночь во сне! Мы все тут мертвецы! Не сегодня, так завтра. Немцы или заживо похоронят нас артиллерией, или выжгут нас огнеметами как чумных крыс, но мы стоим! Мы не трусы! Я не трус! Завтра нас ждет ночная атака на немецкие укрепления, почтовых курьеров отправили в тыл несколько дней назад и я не знаю смогу ли отослать это письмо, но если мне суждено умереть, то видит Бог я не умру трусом, хоть тебе и все равно!”

-Иногда я думаю, что вся эта война это кара Господня, за наши прегрешения и страхи… - тихо произнес Клаус, складывая письмо и убирая его обратно в конверт. - где вы нашли это письмо?

-В большой воронке, метрах в двадцати от наших укреплений. Парень еще был жив, когда мы его нашли. Он был почти засыпан землей, я еле его заметил. Сквозное ранение в лёгкое, он задыхался уже несколько часов после утреннего штурма… - ответил Густаф и протянул следующее письмо.

“Беатрис, mon petite, Беатрис. Не проходит и дня, чтоб я не вспоминал тебя. Твой образ в моем сознание это единственное, что удерживает от безумия в этом ночном кошмаре наяву. Среди смерти и разрушений, мысль о том, что я когда-нибудь вернусь к тебе, увижу тебя с нашим малышом на руках и обниму вас придает смысл каждому вздоху и оберегает от опрометчивых поступков. Последний месяц немцы сильно насели на нас, но мы держимся. Меня слегка посекло осколками, лицо и плечо. Это пустяки. Меня хотели отправить в тыл, в госпиталь, но я отказался. По зову долга я ушел на фронт и так же не смогу бросить своих братьев по оружию, пока Республика и весь мир в опасности. Но я вернусь! Клянусь Богом, я вернусь! Я уверен, ты ждешь меня и будешь гордиться своим героем, даже со шрамами, ведь они украшают мужчин!

Навеки твой, Бернард.”

Клаус сложил письмо и ничего не говоря вопросительно посмотрел на Густафа.

-В лазарете. Хайнрих пнул какие-то испачканные кровью нары и из под подушки вылетело это письмо. - пробормотал Густаф. Он лежал подложив ладони под затылок и со слегка приоткрытыми глазами слушал тихий баюкающий голос Клауса.

-Как думаешь, этот парень выжил? Жалко его как-то. - спросил Густаф приподнимаясь на локтях.

-Не думаю. Раз он не был отправлен в госпиталь, то труп этого бедолаги сейчас остывает где-то на ничейной земле… - ответил Клаус и взгляд его, и без того грустный, казалось стал еще грустнее.

После нескольких мгновений задумчивого молчания Клаус вынул третье письмо из конверта ведомственного образца, письмо также было написано на ведомственном бланке. Судя по всему это было офицерское письмо, подлежащее вскрытию и проверке военной жандармерией, перед отправкой. Содержимое было написано коротко, в сухой сдержанной манере, присущей кадровому офицерскому составу с многолетней выслугой:

“Уважаемая мадам Дюран. Моя обязанность, как командующего дивизионом, донести до Вас трагические новости о смерти Вашего Мужа Шарля Дюрана, а так же сыновей Жака и Франсуа при исполнении воинского долга. Отмечу, что все трое являются истинными героями Республики и пали за правое дело защиты нашей Родины от посягательств захватчиков и были награждены в знак признания их подвига. В соответствии с распоряжением Министерства Обороны Вы, мадам Дюран, в праве рассчитывать на воинскую пенсию об условиях которой Вы можете справиться у военного коменданта Вашего города.

P.S.: к сожалению судьба и местонахождение Вашего третьего сына Мишеля не установлены.“

-Печать… подпись… мда… - Клаус стянул с носа пенсне и зажмурившись стал потирать переносицу. Затем встал и направился к баку из под мазута, который обогревал землянку тлеющими досками патронных ящиков.

-Стой! - Густаф вскочил с лежанки и догнав Клауса выхватил письма из рук сослуживца, собравшегося отправить их в жерло бака.

-Они всё равно мертвы, зачем тебе хранить чужие письма? - удивленно спросил Клаус

-Зачем? К рождественскому перемирию. - ответил Густаф и спрятал письма обратно во внутренний карман шинели.

Верден, Франция. 1914 год.