Три портрета перемен

Часть 1. Инга

Долговязые часы как свая подпирали собой потолок. Каждую секунду они холоднокровно выносили времени смертный приговор. Это походило на варварскую пытку водой: щелк-щелк-щелк-щелк.

— Геля! — пожилая женщина, сидевшая в глубоком бархатном кресле, не вытерпев этой пытки, отчаянно позвала на помощь. Иногда ей хотелось кинуть в эти проклятые часы чем-нибудь тяжелым, чтобы остановить их навсегда. Впрочем, так она чувствовала только в «плохие дни». Неужели, сегодня плохой день?

— Геля! — крикнула она во второй раз и для убедительности застучала по стоящей рядом тумбочке канделябром.

Ожидание затягивалось. Женщина с трудом сдерживалась, чтобы не крикнуть трижды. Наконец, в дверях комнаты медленно появился мужчина. Невысокий рост его невыгодно подчеркивался высотой потолков и пресловутыми часами. Впрочем, внимание на себя быстро перетягивали роскошные бакенбарды цвета, что называется «перец с солью». Мужчина тоже был немолод.

— Геля, вы там что, потерялись?

— Отнюдь, Инни. Разве что в своих мыслях. Засмотрелся на бутоны распада нашей государственности. Я давеча даже слышал как революционные элементы предлагают назвать нашу будущую Родину.

«Инни» презрительно цыкнула.

— Как же?

— Принципат.

Инга усмехнулась и сделала глазками. Этот жест имел некоторое очарование и в моменте скидывал даме десяток лет. Гелий перевел экспрессию как что-то вроде «и на каких же все построят принципах?».

— Более того, — продолжил мужчина, — принципат именной.

— Ах, — Инга демонстративно всплеснула руками, — неужели, Принципат юродивого Жанэля?

Теперь настала очередь Гелий делать снисходительный взгляд.

— Отнюдь, Инни. Они выберут из самых пылких сердец.

— Да-да, конечно, что-то поинтереснее придумать они не могли. Интересно, понимают ли эти люди значение слова "принципат"?

Вопрос был, конечно, риторическим. Гелий, выждав пару «щелков», все-таки зашел в комнату, неспеша приблизился к окну и оказался по левую руку от Инги.

«Вот и мы», — подумала женщина, — «два осколка, два лучика заката, два поколения, мгновенно растворившихся в небытии, стоило ветру истории только сменить направление». Инга, помимо многих своих титулов, гордо носила наречение дочки четырех войн. Так звали всех детей поколения безотцовщин, попавших в страшную мясорубку человеческого бешенства. Да, у нее когда-то было еще и положение в обществе, но теперь это положение почему-то резко обесценилось.

В таком же положении оказалось и поколение Гелия, которое пришло как раз на смене диким выкормышам старухи с костяной ногой и пулеметом наперевес. Инга по-матерински жалела и одновременно (где-то глубоко за пределами осознания) презирала его. По мнению женщины, происходящее за окном — результат решений, принятых как раз такими Гелиями. В них воплощалась какая-то отчаянная обреченность, своеобразный исторический приговор. Высокомерие, заносчивость, безрассудство, претензия, и при этом совершенная необразованность, недееспособность, оторванность от жизни и непонимание того, как она работает. Каждый раз все это Инга видела в рыбьих глазах мужчины. Кроме того, она подозревала Гелю в злоупотреблении зельями. Взгляд его делался после таинственных задержек в комнатах немного менее осмысленным и чуть более мечтательно-меланхоличным. Бедный-бедный наркоман. Но и это не так расстраивало Ингу (тем более, что пока все ограничивалось «догадками»), как участие Гелия в каких-то политических кружках. В подобные моменты в ней просыпалась жалость уже другого толка — такую можно испытать, глядя на убогих мира сего. Ведь мальчику давно было не двадцать.

Именно после того, как его глаза скрывала мутная поволока, Гелий часто заговаривал о политике. Инга, по правде сказать, таких бесед не очень любила — она слишком много пережила и слишком хорошо понимала разницу между словами и действиями.

— Смотрите-ка, демонстранты.

— Мне и смотреть не надо, дорогуша, я отсюда слышу, как они горло дерут. Хотя, расскажите-ка, если их начнут поколачивать. Может, соизволю встать.

Инга тихо засмеялась. Не столько из-за того, что ей нравилось насилие, сколько от того, что представила валящегося на брусчатку Гелю. В фантазии ему больно лупили ногам и голове, а он по-девичьи стонал.

Вновь воцарилась гнетущая тишина. Затихла и улица в ожидании чего-то гнусного. Затих Гелий, он, кажется, даже перестал дышать. Только проклятые часы тикали, и Инга сверлила циферблат глазами, пытаясь каким-то сверхъестественным усилием остановить стрелку. Женщина знала, чего ждет ее квартирант — обеда. Видимо, все деньги были просажены на игрища, девок, возможно, мальчиков (и бог знает, что еще), и теперь Геля рассчитывал на вечное благодушие своей покровительницы. В последнее время, он вообще повадился нахлебничать, причем его «вынужденное» положение начинало граничить с наглостью. Увы, манеры и привычка держаться за мифический статус пока не позволяли Инге прямо отказать своему соседу.

— Пройдемте-ка пообедать, Геля, я чувствую, на сегодня лимит вашей самостоятельности исчерпан?

— На что это вы намекаете, Инни? — Гелий недовольно дернул губой.

— Да какой же это намек, не смешите. Просто по правилам этикета кавалеры должны угощать дам, а не наоборот.

— Вы же знаете, в каком я положении, — спокойно ответствовал мужчина. Однако его выдали пылающие щеки. — Меня обирает обслуга режима. Кроме того, столько мною выделено на великое дело...

— Ну хватит-хватит, я уже предложила вам обед, а слушать бред, да еще и реакционный не желаю, — Инга замахала костлявой рукой, на которой поселились два изысканных перстня, — а так называемая обслуга режима не только кормила, но и до сих пор, получается, кормит вашу персону.

Гелий замолчал, Инга хихикнула, правда, про себя, и спустя несколько церемониальных мгновений, оба проследовали в большую обеденную.

Там, в залитой серым светом зале, их ждал длинный и, пожалуй, не в меру узкий стол. Инга обедала только за ним, слуги это знали и всегда накрывали его заранее — это требовало некоторых усилий. Впрочем, главным украшением обеденной было величественное панорамное окно в несколько ставень, отделанное викарской березой, позолотой и увенчанное незатейливым оммажем на знаменитые авийские витражи. Еще одним достоинством окна был превосходный вид на площадь. Ту самую, где сейчас закипал котел народного недовольства. На него однако хозяйка квартиры не обращала никакого внимания. Казалось, намного больше ее занимали плохо начищенные приборы. Увы, Ганс, «камердинер», как насмешливо называла своего слугу Инга, был старше ее самой, и служба давалась нелегко. Ингу действительно не интересовали демонстранты. Их женщина повидала на своем веку порядочно, и запала у нынешних протестантов, по ее мнению, оставалось немного. Неделька-другая, и все эти потные до одури рабочие, наглые хамоватые бездельники, откровенные бандиты, ищущие наживы, да и просто остальной плебисцит, найдут ответ на все претензии либо в прикладе солдатской винтовки, либо в немилой сырости тюремной камеры. Даже до казни они не дотягивали. Так, поиграют, и с них будет довольно. Диктатор быстро наведет порядок, как и всегда.

«Принципат», — смаковала Инга, вглядываясь в грязные волосы Гелия, который устроился напротив и уже неловко улыбался, — «Неужто, и мой милый Геля жаждет всей этой чепухи о строительстве нового порядка. Собирается с такими же лодырями в прокуренных каморках, упивается чрезмерно дорогим шампанским, гнилыми фантазиями и лживым чувством собственной важности. Воображает себя, поди, обер-прокурором, в мундире. Все они грезят мундирами, мундирами и властью, эти сорокалетние мальчишки, не державшие в руках ничего опаснее ножа для масла».

— Нынче обеды у вас уже не те, — мечтательно вдруг сообщил Гелий. Он откинулся на стуле и поигрывал вилкой. Взгляд мужчины сделался мутноват.

Инга приподняла бровь.

— Помнится, еще в минувшем году стол был полон, и не только едой, но и гостями, — продолжал Гелий.

— Опять ваши напрасные грезы.

— Как сейчас вижу, — Гелий продолжал, прикрыв глаза, — полковник Клендарс…

— Сбежал в столицу Авии, продав несколько военных тайн и получив генерала. Редкостная сволочь.

—…художник-концептуалист Рейтер…

— Отправился в бессрочный вояж по южным островам после серии бездарнейших картин, «обличающих пороки режима». Одна радость — теперь он совращает туземных ранеток.

—…старший судья Ланоев…

— Расстрелян весной. И за мерзейшее дело.

Гелий открыл покрасневшие теперь глаза.

— Разве? А мне казалось, что буквально на днях, в какой-то ресторации…

Мужчина затих и выпятил нижнюю губу. Инга подумала, что сегодня он был как-то слишком расхлябан. Женщина отвлеклась от растекающегося гостя и повернулась к окну. С ее места открывался вид только на серое небо, которое разрезали немногочисленные шпили башен старого района. Облака висели над городом сплошным полотном, защищая людей от беспечных солнечных лучшей.

Подали суп. Ганс чуть не разлил его трясущимися руками. «А лучше бы разлил», думала Инга с сожалением: первое сегодня оказалось бедным, примитивной подваркой из корнеплодов, который пожалели соли. Гелий, тем не менее, даже не съязвил, а, напротив, оживился.

— А ведь вы, Инни, станете ценнейшим экземпляром, после того, как все случится. Мы обязательно составим списки исключений для представителей бывшей аристократии.

— Что вы конкретно имеете в виду, Геля? Хотя, нет, не начинайте. Это ведь очередная фантазия из недр вашего кружка? Великий Гелий, властитель судеб, решает, выживет ли бедная старая женщина или будет повешена на столбе как собака, ведь ее честность, стойкость, а, главное, состояние, видите ли очень негативно влияют на умы общественности и обижают простой народ. Хочется спросить: а вы вообще видели этот народ, может быть, общались с крестьянами или рабочими, жили с ними? Вам, Гелечка, наверное, невдомек, что они не разбираются в сортах шампанского. Впрочем, у них много других достоинств. В отличие от…

Гелий вскочил как ошпаренный. Теперь глаза его сделались надрывно-беспокойными.

— Вы! Вы не понимаете, о чем говорите. Держитесь за старые порядки, хотя сами не понимаете, почему. Сидите в роскошных комнатах, а говорите о народе. Ваш удел уступить молодым.

Инга коротко рассмеялась.

— Хватит, — уже холодно бросила она, — сядьте и ешьте свой суп.

Гелий однако остался исступленно стоять с ложкой в дрожащей руке. Именно тогда на площади и прозвучал выстрел.

Часть 2. Серóконнен

Сероконнен стоял в паре с Ледэком у поворота в обоссанный переулок, в который непременно побегут демонстранты, если их начнут разгонять. Там, за площадью, в грязно-рыжих (прямо как у Сероконнена с напарником) бушлатах, стояло вооруженное оцепление — злые бритые салаги, только-только выкатившиеся из училища. По сути, такая же толпа молодых дурачков, как и большая часть занявших площадь демонстрантов. Те были, конечно, еще дурнее: агрессивные, накрученные паршивцы, которые рыпались в сторону солдатского кордона, выкрикивали оскорбления и презрительно плевали на брусчатку.

Ледэк закурил.

— А кто им, в конце концов, санкцию дал, а, Юн? — осведомился напарник.

Сероконнен удивленно повел бровью и достал из кармана папиросу. Иногда лексикон Ледэка ставил в ступор. Возможно, над сыскным довлело имя, вытащенное из древних книжек, — Андор.

— Если б знал — тебе первому сказал, — уже с папиросой в зубах рыкнул Юн.

— А вот чего они тогда хотят? — задумчиво протянул Андор.

— Девок и дармового пива побольше.

Настроение у Сероконнена скакало. Голова с утра почему-то подгадила тянущей болью. Удивительно, ведь накануне Юн не пил. Он надеялся провести день, поплевывая в потолок, но тут нарисовались демонстрации. Андор подбешивал. «Карманная» винтовка, против обыкновения, неудобно выскакивала из крепления у подкладки. С другой стороны, возможность скрутить пару идиотов и вмазать кому-нибудь прикладом приятно освежала. Может, Андору?

Сероконнен затянулся последний раз и раздавил шуршащую папиросу сапогом. Нет, Андору вмазать никак нельзя, иначе не поймать им настоящих провокаторов. Эти, на площади, так — шелупонь. Просто молодняк буйный, тупые мужики, которым действительно нужны только девки и бухло. Кричат они про «равенство и справедливость», но, на деле, это значит именно что «девок и бухла». А лозунг «Узри неотвратимость перемен» означает «Да побольше, побольше!». Проблема в том, что среди этой безбожной массы находятся несколько по-настоящему опасных элементов. Именно они подогревают котелок. Находят парней на производствах, подначивают в кабаках, вылавливают у общежитий. Вопросы задают каверзные. Почему, дескать, у главного технолога нумера пятикомнатные, прислуга и баба расфуфыренная, а у тебя вонючий угол с кислым пивом? Вот для этого и нужны сыскные, таких хитреньких под белы рученьки уводить.

— Как ты там говорил, — Сероконнен, наконец, остановил кружение винтовки, — «кто им санкцию дал»? А меня, знаешь, больше волнует вопрос, кто им бабла дал. Мы сколько не работаем, меньше этого говна не становится.

— Ты знаешь, — начал Ледэк, пристально смотря на толпу, — я тебе не рассказывал, а ведь ко мне подходил один такой. Денег сулил. Говорил, что ничего даже делать не надо, просто не мешать, когда все начнется.

— Что начнется?

Ледэк перевел взгляд на Сероконнена.

— Ты сам понял.

— Я-то понял, только ты скажи, как это они сделать собрались? Нас только городских почти целая армия в столице. В области расположение двух частей. Один приказ, и все. У нас за этим дело не постоит, диктат херни не прощает.

— Веришь, я тоже самое сказал, а он мне в ответ, якобы, что генералы давно куплены, в офицерских чинах их люди, а остальных просто повесят.

Напарники помолчали, прислушиваясь к тишине, которая повисла над площадью.

— Вспоминая гниду Клендарса, — осторожно начал Сероконнен, — несложно представить такой расклад.

— Клендарс, как я понимаю, предпочел вообще сбежать из нашей психушки.

— Поаккуратнее, Ледэк, я на тебя напишу куда следует за контакты, порочащие честь мундира.

Андор отвел глаза. Юн задумался, почему Ледэк не рассказал ему раньше, о чем еще они разговаривали с вербовщиком, и какие же все-таки бредовые фантазии у подпольщиков. Развалится все, как же. Да генералы эти, даже, если куплены, во сто крат больше еще получат от любимого диктатора. На деньги просто обули дурачков-революционеров и сейчас, небось, за их счет жрут куропаток.

В этот момент громовым разрядом бахнул выстрел. Сероконнен успел заметить как сделалось сосредоточенным круглое лицо Ледэка. Следующей картинкой перед глазами стоял растерянный кордон. Первыми стреляли из толпы.

— Дерьмо. — только и успел констатировать Сероконнен, доставая винтовку.

Началась беспорядочная редкая пальба. Видно было, что обе стороны боятся пускать в ход стволы. Чего не скажешь о кулаках — очнувшиеся солдаты уже винтили брыкающихся демонстрантов, топтали их лица и отбивали их почки. Юн тоже не спешил спускать курок. Лучше от еще одного мертвого паренька на улицах не станет.

Начались крики. Ледэк уже опрокинул одного оборванца на мостовую. Солдаты окончательно пришли в себя и теперь теснили толпу. Протестующие начали разбегаться. Сероконнен поднял прицел. Нужно было найти в волнующейся демонстрации хотя бы одно лицо, не искаженное гримасой ора, страха или ярости. И такое нашлось. Невысокий лысый человек суетливо отступал от шевелящегося кордона. Несмотря на его потешные движения, лицо выражало сосредоточенность и злобу, и весь он, с острой бородкой, походил на маленького беса. «Толку от задержания этих уродов все равно нет», — подумал Юн и выдохнул.

Все получилось, если бы перед напарниками не выскочил совершенно невменяемый парень с торчащими во все стороны волосами. К несчастью, в руке он держал пистолет. Конечно, Сероконнен выстрелил. Недовольно мотнув головой, мужчина передернул затвор и снова приготовился стрелять, но, увы, мелкий бес навсегда ускользнул, оставив нехорошее чувство на душе сыскного.

Потасовка затихала. Часть провокаторов разбежалась, часть валялась на мостовой побитыми и обездвиженными. Кто-то получил пулю. Сероконнен посмотрел на застреленного, — тот уже не двигался. Лицо его успокоилось и стало теперь совсем молодым: пацану было от силы лет шестнадцать. Увы, превратности судьбы не трогали опытного сыскного, и он, довольно быстро потеряв интерес к мертвецу, отвел взгляд. Конечно, мелкого «беса» уже нигде не было.

Из окон домов, окруживших площадь, высовывались любопытные жители. «Правильно, пусть посмотрят», — думал Сероконнен, — «меньше идиотских мыслей в башку придет». К напарнику подошел озадаченный Ледэк, сдавший своего задержанного.

— У ребят там чего-то связь не работает.

— Опять провод себе в задницу воткнули? — без энтузиазма ответил Юн.

Андор пожал плечами.

— Переживают. Станция новенькая.

— Говорю, может, настроили неправильно? — Сероконнен для наглядности показал, как вставляет сзади воображаемый шнур.

Андор даже не улыбнулся. Впрочем, отчего-то и Юну не хотелось веселиться. Мужчина посильнее натянул фуражку, чтобы мелкий снег не попадал в глаза, и полез в бушлат за очередной папиросой. Застрять без связи неприятно, но некритично: наверняка, кого-то из молодняка послали в ближайший участок, там дадут распоряжение, а, может, и своя связь к тому времени заработает. Торопиться Сероконнен не планировал. Он считал, что торопиться вообще вредно. Оперативно реагировать — полезно, а торопиться — вредно.

Где-то вдалеке бахнуло, потом еще и еще. Нобилитет фейерверки что ли запускает. Мужчина еще раз оценил место происшествия. На его памяти так называемые народные волнения случались несколько раз, и все объединяло одно обстоятельство — абсолютно никаких значимых последствий. Даже сумасшедшего диктатора, принудившего кормить подданных солью «для оздоровления», и то не скинули в результате бунта. Он преспокойно правил еще несколько лет, а после скончался во время церемонии награждения волонтеров. Сероконнену хорошо запомнился этот момент, потому что он в тот день стоял в охране и все видел своими глазами.

— Ничему не учатся они все-таки.

— Ты о чем? — Андор выплыл из своих мыслей.

— Ну как, — Юн сделал рукой, обводя городской пейзаж.

— Вопрос тогда риторический.

— Слушай, а все-таки почему ты раньше не рассказывал про всю эту муть. Правда рассчитывал на что-то?

— Знаешь, — Ледэк сделал длинную паузу. Решал, хочет ли довериться напарнику до конца. — Я ведь, в отличие от массовки, все понимаю прекрасно. Ничего не будет, никто не даст, нигде не поддержат. То есть, идти придётся агитатором, координатором. Старшим, короче. За барыш. А я агитатором не хочу, я верить хочу. Искренне. Но веры никакой, конечно, нет.

Сероконнен затянулся и кивнул. Он внимательно слушал.

— А вот в диктат я, наоборот, верю. Тут сбоев нет уже, сколько, лет триста? Таких фактов никая аргументация не выдерживает.

Ледэк внезапно замолчал. Юн проследил его взгляд до приближающейся фигуры — к ним бежал, кажется, посыльный. Только что-то с парнем было не то: он кособочился и держался за голову с...

— Перевязан?

— Хера с два.

Сероконнен попытался отбросить мерзкое обволакивающее чувство, которое приближалось к нему вместе с посыльным. Все как-то криво складывалось, скрипело, шаталось. Сыскной успел только пригладить усы, когда мальчишка с бордовой повязкой на голове, даже не отдышавшись, срывающимся голосом выпалил:

— Диверсия по связи, провода обрезают. Они штурмуют коллегию диктата.

Часть 3. Гелий

— Господа! Господа! Точнее, — коренастый мужчина с круглым носом нервно поправил нагрудный платок, уважаемое собрание. Господами быть нынче немодно.

— И опасно! — выкрикнул кто-то из свечного сумрака.

«Уважаемое собрание» рассмеялось.

— Так вот, — продолжил круглоносый, — я думаю, и, наверняка, вы со мной согласитесь, что теперь можно констатировать полнейший успех нашего предприятия. Еще неделю диктат не продержится.

Гелий вместе со всеми удовлетворительно замычал. Он сидел, утопая, в глубоком кресле, в руке его, свешиваясь к полу, задержался хрустальный бокал, а сам мужчина, улыбаясь, глядел исподлобья на выступающего. В седеющей голове приятно шумело, и каждое произнесенное слово отзывалось там искрящейся мудростью. Все было точно и тонко. На самом деле, в текущем состоянии, пожалуй, Гелий согласился бы с чем угодно: по решению «собрания» он уже назначен обер-прокурором, а, значит, мерзкий Заинцев будет перед ним стелиться. И не только он. Смакуя эти мысли, Гелий медленно подмигнул даме, сидевшей напротив. Кажется, она поглощала его глазами, и, пока мужчина не успел додумать, что еще она могла бы поглотить, в бытие снова ворвался оратор.

— Сейчас последние государственные силы полностью заблокированы во дворце. Несмотря на то, что запасов хватит на несколько месяцев, мы ожидаем их скорейшую сдачу. Наши источники, — выступающий перешел на доверительный шепот, — есть даже там, и они заверяют о тяжелейшей моральной обстановке внутри. Якобы, диктатор даже хотел принять яду.

«Собрание» загудело. Кто-то предложил тост. Гелий шатающейся рукой выкрикнул нечленораздельное и, пролив на себя вино, выпил.

— А как же авийская мо-онархия? — протяжно вопросил женским голосом изящный силуэт на дальнем диване.

— Как нам известно, контактов с ее стороны даже не предпринималось, что уж говорить про военную помощь.

— Это, — Гелий запнулся, пытаясь сконцентрироваться, — это, это, это порок монархического. Это недальновидность. Пережиток, — подытожил мужчина.

Несмотря на нестройность мысли, ее встретили одобрительно. Кто-то предложил очередной тост.

— В общем, друзья, очень скоро мы можем ожидать, скажу вам по большому секрету, — круглоносый подмигнул сумраку, — формирование нового правительства. Нашего правительства. Виват!

Со всех сторон гостиной раздались виваты, и «собрание» снова полным составом выпило. Кого-то в дальнем углу стошнило. Впрочем, вряд ли это повредило бы комнате — гостиная выглядела так, будто собрание заседало там уже с месяц. Было прокурено, душно. Пахло. По незанятым углам валялась поломанная зачем-то мебель. Ковер в нескольких местах был прожжен, как и богатая обивка на стенах. Завершали образ бесконечные свечные огарки и скопления оплавившегося воска.

Гелий почувствовал прикосновения у плеча. Мужчина поднял глаза. На него сверху смотрела очаровательная нимфа в легком платье. Та самая, которая была напротив. Девушка сделала ему глазки и кокетливо кивнула в сторону, почти незаметно потрогав свою бровь. Уже в коридоре нимфа требовательно прижала Гелия к стенке и на самое ушко шепнула: «У тебя есть?». Будущий обер-прокурор уверенно кивнул. Следующая вспышка сознания случилась с Гелием уже в кладовке, где они закрылись от постороннего участия. Девушка нетерпеливо крутила в руках серебряный шприц с искусной резьбой. Изысканная штучка. Сам мужчина уже доставал из внутреннего кармана ампулы с мутной начинкой. Еще одно мгновение беспамятства, и вот руки Гелия обжигает изнутри, лицо нимфы становится аллегорией блаженства, а она томно шепчет, снова в самое ушко: «Бери меня, скорее». Увы, рука Гелия, так правильно сжимающая упругую грудь, слабеет, а сам мужчина медленно оседает под захватывающей его волной тепла. Однако он не жалеет, что не может исполнить свой мужской долг. Последнее, что видит Гелий в каморке — надутые губки своей мимолетной пассии и шелковые волосы на ее затылке, после чего полностью отдается внешней силе. В голове трубят сияющие лозунги: «Только самые смелые, только самые стойкие, никто не выдержит, кроме настоящих воинов» и повторяющееся «Мы пришибем, пришибем, пришибем».

Когда Гелий приходит в себя, он снова в коридоре. Он помнит, что теплая вечность, на самом деле, длится считанные мгновения, и вряд ли кто-то в «собрании» заметил его отсутствие.

Мужчина идет на беспорядочный гомон — в гостиной снова что-то жарко обсуждают. Под одобрительные возгласы, Гелий выкидывает из кресла тщедушного публициста и занимает свое почетное место, чтобы насладиться «отливом» причащения. Нимфа-соблазнительница снова сидит напротив, но Гелия уже не волнует ни она, ни прыщавый курсант, который под предлогом обсуждения неприлично прижимается к ней разными частями тела.

Чей-то высокий голос, возмутительно трезвый, неприятно-фальцетный, контрастирует с общей обстановкой, фальшивит.

— Разве, — спрашивает он, — вас не беспокоит обстановка на улицах? Разброд армии, банды, в которые сбиваются недовольные солдаты? Предполагаемые революционеры, которых мы даже толком не знаем в лицо, их не контролируют. Нас банды презирают, если не хуже. Вы не боитесь сами оказаться в окружении? Может...

— Друг мой, — Гелий узнает голос, это круглоносый оратор, — вы просто неверно осведомлены, и, самое главное, в корне неверно понимаете ситуацию. Первое, и важнейшее, нас поддерживает народ. За широкими спинами простых людей мы оказываемся как за каменной стеной и даже лучше.

— Но ведь народ едва ли что-то знает о нас, — с ужасом тянет фальцетный, — насколько я могу судить, хоть я, действительно, не стоял у истоков нашего движения, никакой работы, что называется, в полях, не было?

— Все, что вы говорите — от недостатка веры, друг мой. А неверие в нашем, как вы правильно отметили, общем деле губительно. Не позволяйте страху затуманить ваш разум.

Гелий про себя кивает, по всему его телу бегут мурашки, и хочется сжаться до размеров песчинки, а после снова растечься в этом кресле. Страх. Страх он просто-напросто презрел, не зря ему оказано такое доверие. Это, конечно же, понимает не только «собрание», но и народ. Народ, который Гелий будет защищать. И наказывать. Но наказывать справедливо, не упиваясь властью.

— Второе, по поводу банд, которые, якобы, терроризируют город. Это ничем не подтвержденные слухи, рожденные как раз-таки страхом.

— Позвольте, — снова начал фальцетный, — ведь я сам был свидетелем...

— Друг мой, друг мой, — захохотал оратор, — у страха глаза велики. Все, что вы видели, уверяю, можно истрактовать по-разному. Тем не менее, повторюсь, на случай бесчинств у нас есть своя гвардия. Неотступающая. Бравая. Решительная. Да, Гелий?

Гелий вскочил под вдохновляющий гул «собрания». В голове сияли обрывки чувств, мыслей, образов.

— Мне кажется, Гелий, — продолжил круглоносый, прищурившись, — надо показать нашу решимость господину провокатору.

Гелий уже стоял рядом с беседующими. Фальцетный оказался сгорбленным кривоносым инвалидом с больной ногой. Он испуганно поправлял очки, еще не понимая, что сейчас свершится. Истинное правосудие.

С каждым новым ударом «собрание» ликовало пуще прежнего. Гелий красовался, не используя рук. В ход шли только жесткие железноносые сапоги. Звенели бокалы, летели ругательства и плевки, но Гелию было все равно и на одобрение толпы, и на крики фальцета — в его ушах стоял шум блестящего прибоя и заевшее, как пластинка, «мы пришибем, пришибем, пришибем». Когда приговор свершился, мужчина даже не посмотрел на провокатора, и хрипящее тело быстро унесли из гостиной.

— Виват! — тут же крикнул кто-то с дивана, и снова наполнились благородные бокалы.

Из очередного витка празднования Гелия, на этот раз, выдернул сам оратор.

— Гелий, спаситель, — он деликатно обратил свое внимание, потянув за полу сюртука, — кто-то буквально ломится в вашу дверь. Сделайте одолжение, вышвырните отсюда возмутителей спокойствия.

Мужчина кивнул, скомандовал «за мной» и с вычурной выправкой прошагал в коридор. В прихожей, прислоненные к стене наискосок, стояли долговязые часы со сломанным на циферблате стекле. Длинные медные стрелки замерли, и жизнь для них остановилась. Они о чем-то смутно напоминали Гелию. Дверь снова затряслась от ударов. Красуясь перед свитой, мужчина распахнул ее толчком ноги.

С порога на помятого невменяемого Гелия смотрел Сероконнен, за спиной которого стояли двое угрюмых солдат с винтовками наперевес. Злое лицо бывшего сыскного заросло щетиной, а под стальными глазами налились синяки.

Не дожидаясь приветствий, Сероконнен ударил Гелия прикладом в лицо.