Три сантиметра до тебя

Ветер на крыше общежития МГРИ пах бензином и тополиной горечью. Сергей стоял у парапета, опираясь ладонями о бетон, и смотрел на Москву — россыпь огней, похожую на раздробленный кварц в лотке старателя. Красиво. Равнодушно. Город не знал, что он здесь, и ему от этого было почему-то легче.

Он не собирался прыгать. Наверное. Он вообще не знал, зачем поднимался сюда третью ночь подряд. Может, потому что здесь не нужно было разговаривать, улыбаться, быть Громовым — тем самым, которого уважали за ум, прямоту и умение добиваться своего. Здесь можно было просто стоять и чувствовать, как пустота гудит внутри, словно ветер в штольне.

Днём всё выглядело иначе. Днём был деканат — кабинет Фомина с портретом Губкина на стене и запахом дешёвого кофе из пластикового стаканчика.

— Громов, два долга. Высшая математика и английский. — Фомин смотрел на него поверх очков, как энтомолог на жука. — Если не закроете до практики — отчисление. Без вариантов.

— Андрей Сергеевич, — Сергей сел ровнее, поймал ритм, — практика начинается двадцать пятого июня. Полянский принимает пересдачу только по четвергам. Это два четверга. Мне нужен третий — запасной.

Фомин моргнул.

— Вы торгуетесь с деканатом ?

— Я предлагаю решение, при котором вы не теряете студента, а я — не теряю год.

Пауза. Фомин побарабанил пальцами по столу.

— Три попытки, Громов. Три. Последняя — двадцатого. И если вы провалите хотя бы одну…

— Не провалю.

Он вышел из кабинета с сухим ртом и мокрой спиной. Руки тряслись — но этого никто не увидел, потому что он сунул их в карманы раньше, чем закрылась дверь.

В комнате ждали Паша и Саша. Приехали из Плехановки — без звонка, без предупреждения. Просто появились, как появлялись всегда, когда чутьё подсказывало.

Паша сидел на кровати, окружённый распечатками своей диссертации, и нервно протирал круглые очки полой рубашки — худой, скуластый, с острым подбородком и запястьями, на которых, казалось, можно было пересчитать каждую кость. Саша развалился в кресле с гитарой, русый хвост свисал через подлокотник, круглое добродушное лицо сияло, будто он не по пробкам два часа ехал, а с курорта вернулся.

— Серёг, отчислят — возьмём тебя соискателем к нам, — Саша взял аккорд. — Будешь экономику недр считать. Тема — «Инвестиционная привлекательность студента Громова: отрицательная динамика».

— Очень смешно.

— Не смешно, — Паша надел очки, достал ручку и чистый лист. — Смешно будет, если ты вылетишь. Давай по порядку. Математика — какие темы ?

Он чертил таблицу — аккуратно, по линейке, с аспирантской привычкой к системе. Ряды, интегралы, ряды Фурье. Структурировал хаос чужой зачётки так же спокойно, как структурировал свою диссертацию. Сергей смотрел на эту таблицу и чувствовал что-то — не благодарность, нет, на благодарность у него не хватало сил. Что-то ближе к удивлению: они здесь. Опять. Хотя он не просил.

Телефон на столе засветился. Экран: «Папа».

Сергей посмотрел на него. Не взял. Паша и Саша молчали — они знали. Знали про отца, который ушёл, когда Серёге было двенадцать, про обещания, которые обесценились, как рубль в девяностые, про открытки на день рождения с правильными словами и пустотой между строк.

Телефон затих. Пришло сообщение: «Серёг, как сессия? Напиши, если что нужно». Нормальные слова. Пустые, как скорлупа без ореха.

Сергей удалил сообщение.

— Ряды Фурье, — сказал он. — Давай с них начнём.

Саша тихо заиграл «Звезду по имени Солнце», и комната наполнилась чем-то, что не было теплом, но было похоже на его тень.

А потом была ночь. И крыша. И ветер.

И ещё — воспоминание, острое, как скол обсидиана: днём, в коридоре МГРИ. Ксения шла навстречу — высокая, почти одного роста с ним, русые волосы перехвачены на одну сторону, в руке стаканчик кофе. Её пальцы — длинные, тонкие, с аккуратными ногтями — обнимали картон, и он увидел их раньше, чем лицо. Она улыбнулась. Он кивнул. Прошёл мимо.

Стоя на крыше, Сергей закрыл глаза и подумал: геология учит одному — всё, что кажется прочным, ломается. Рано или поздно. По линии разлома.

Вопрос только — что окажется по ту сторону трещины.