Три Семьи

Это быль из времён, начинает свой бег,
Когда глупым, несведущим был человек,
Когда матушка наша, родная Земля,
Не видала ни факела, ни фонаря.

Сегодня считают лишь выдумкой тех,
Чьи крылья — как средневековый доспех,
И тело плотнее, чем наши кевлары,
Наводят на люд страха, смерти, кошмары.

Начну я историю издалека,
Из города, где текла чиста река.
Жил один злой на весь мир паренёк,
Не низок он был, ни силён, ни высок.

Обычный, но как-то судьба не сложилась.
С деревни соседской колдунья влюбилась
В него и, подумав, как быть,
Решила парнишку приворотить.

Тут нужно бы загодя мне уточнить,
Что плохо умела она ворожить.
Не выучив внучку бабка-карга
В царство иное быстрей отошла.

Кто виноват, если мор вдруг напал?
Если коров дикий зверь покусал?
Кто-то объелся цветов белины
И скоропостижно отдал все концы?

Но бабка её накатала завет:
«Мол, будет тебе, моя внучка, совет.
Коль дело продолжишь — рецепты просты,
Но лишь если помыслы твои чисты».

Взяла она книгу, пошла колдовать,
На полную, дабы себя отдавать.
Решила вечерней осенней порой
Начать с аудитории нецелевой.

Пришла на кладбище, открыла рецепт,
И вроде понятен с листа был концепт.
Но, срезав пучок со своей головы,
Добавила горсть мертвецкой травы.

Тот парень (пусть для удобства — Иван)
На рынке стоял и полез лишь в карман.
Скрутило живот, хоть не ел целый день,
Трусцой — мимо девок и прямо в сирень.

Прежде чем эту продолжить балладу,
Нужно немного сказать про расплату.
В тех же краях, лишь веком пораньше,
Дядька карги мечтал о реванше.

Засватали дочь за градоначальника.
Был лишь один изъян у избранника:
Дома, вне клетки, летучих мышей
Он содержал, нет в том доме щелей,

Куда бы питомцы не заползали,
И по утрам очень мерзко кричали.
Будто не нравился им дневной свет —
Сейчас-то мы знаем про ультрафиолет.

Тогда же все люди терялись в догадках,
Разум крестьян находился весь в грядках.
Дочка же дядьки искала подход,
По вечерам бороздя небосвод.

И через год набрела на решенье,
Преподнеся муженьку как виденье:
«Ты, мой милок, попроси продолбить,
Рядом скалу, их туда поселить».

«Как же без них буду жить я, скажи?»
«Тебе и не надо, родня ворожит.
Как поживут там три дня и три ночи,
К кровати одну привяжи и прикончи».

За месяц трудяги пробили пещеру,
Приблизив к загону, а позже — к вольеру,
Вогнали во своды железную сеть,
Чтоб мыши спокойно могли повисеть.

Как наказала мэтра любовь —
Зарезана была одна ровно в срок.
Следующей ночью, только в кровать,
Мыши к нему — стали с мэтром все спать.

Тут по-хорошему саги конец.
Милую мэтр повёл под венец.
Жили они душа в душу пять лет —
Был он накормленный, чист и согрет.

У них родились два сына и дочь.
Мыши и к ним прилетали на ночь.
Только их предки не знали пока,
Что за порогом стояла беда.

Любому колдунству всегда есть цена,
Законам другим она подчинена.
И бабка не знала, что произойдёт,
Когда ворожбы данный срок подойдёт.

Утром главу разбудил не петух:
«Что на уме у этих толстух?!» —
Прислуга кричала на целый посёлок.
Недоумения момент был недолог.

В спальне соседней лежала жена.
Колдунство на ней отыгралось сполна:
Постель вся в крови, но в ложе — скелет,
Изъеденный весь, на костях зубов след.

Мэтр от ужаса просто застыл.
Я бы солгал, сказав — приуныл.
Буря эмоций, но только плохих,
Разума голос, увы, приутих.

Лишь один проблеск из небытия:
«Где моя дочка и где сыновья?!»
Ноги несли, будто снизу не твердь:
«Только бы их не коснулася смерть!»

И не коснулась. Всё было хуже.
Люди, увы, не могли видеть души.
Двое из трёх их были лишены.
Двое из трёх, но все трое важны.

Мэтр эту горечь в вине утопил,
Летучих мышей всех вокруг перебил.
Но когда дети стали взрослеть,
Начал клыки у всех трёх лицезреть.

Были длинней и острей, чем должны.
Думал: «Всего лишь превратность судьбы.
С кем не бывает?» Но стал находить
Мёртвую дичь. Мэтр начал следить.

Первые дни ничего не заметив,
Думал, что кажется, что опрометчив.
Но перед сном заприметил мальчишек,
Рвущих живущих в сарае зайчишек.

Яростно в плоть те вгрызались зубами.
Мэтра глаза наполнялись слезами:
«Что я наделал, Господь, пощади!
Может, пройдёт? Погоди, обожди».

Слуг отослал всех домой и стал дом убирать,
И молился богам.
Только глухи оставались они
К мэтра мольбам. Ну а дети росли.

Простой провиант уже не прельщал,
И через год разразился скандал,
Мол, у соседа его-мясника
Кто-то украл потрохов два мешка.

Мэтр не глуп был, но вид не подал:
«Ты б для начала мне список собрал».
— «Мэтр, да кто ж потроха-то считает?»
— «Тот, кто скотину свою забивает.

Как без учёта нам знать, что пропало?
Ведь то, что украли, уже не дышало.
Ты как мясник обязан узнать,
Иль больше не сможешь ты тут продавать».

Мясник понимал: слово мэтра — закон.
Спустя две недели пошёл на поклон:
«Собрал я, милейший, с остатков каркас,
И в нём не хватает печёнки и глаз».

И тут мэтр вспомнил, кто мог быть виновен,
Кого ожидает огонь от жаровен:
«Ведите каргу, что живёт перед лесом!
Теперь-то я знаю, кто спутался с бесом».

Мы вновь возвращаемся к внучке карги,
Чью голову так разнесло от любви.
Позволю ремарку её злому дядьке,
Дабы справедливость осталась в порядке.

Пришла в темя мысль. Не знал он, увы,
Что, поменяя превратность судьбы,
Он обречён быть в желудке у мрака
Или голодного жуть-вурдалака.

Немного подправив слова в фолианте,
Любовь стала местью в одном варианте.
Что внучка той бабки, увы, прочитала —
Сгущалися тучи. Чума наступала.

Односельчане услышали крик,
Голос — как тысячелетний старик.
Вдруг из кустов показался Иван,
Только размером был как великан.

Серая плоть, кожа кусками
Свисает с руки, спина волдырями
Покрыта, и ноги облазят.
Глаза в мутной пене, как будто их квасят.

Тучи сгустились, раздался вдруг гром —
Скоро разверзнется новый Содом.
Ваня издал раздирающий крик,
Что под конец как звериный стал рык.

Бывшее некогда гладким лицо
Медленно всё обрастало гнильцой.
Из молодого, по волшебству,
Морда приблизилась видом ко льву.

Погост начал вдруг ходить ходуном.
Девчушка попятилась и напролом
В кусты, а от них до халупы бегом.
Губы застыли в крике немом.

А на погосте, как в классе отличников,
Целый лес рук из земли — все язычников.
Те же, кого хоронили попы,
Были для чар неподвластны, святы.

Ну а пока на погосте аншлаг,
Ваня (теперь некромант-вурдалак)
Начал зачистку средь односельчан.
Льётся рекой кровь, бьёт как фонтан.

Девка собрала в котомки свой скарб
И вокруг шеи намотанный шарф.
Бабка его завещала беречь
Как ока зеницу: «Смотри, не перечь».

И побрела сквозь гущу лесов,
Через поля заколдованных мхов.
К ней мы вернёмся, но через века.
Что там у мэтра волнует пока?

А до него пока слух не дошёл.
Целым семейством уселись за стол.
Мясо сырое едят сыновья.
«Хочется тоже, сладость моя?»

Машет в ответ головой ему дочь:
«Нет, мой отец, я могу превозмочь
Жажду, что братьев моих одолела.
Жаль, что помочь им никак не сумела».

Так уж случилось, что братья её
По вечерам превращались в зверьё.
Топливом были сырые плоть и кровь
Для их острейших, как бритва, зубов.

Дочь же могла свою жажду унять,
Обычную пищу с отцом потреблять.
Ей не нужны были те же средства,
Взрастали иначе ростки колдовства.

Братья искали удовлетворение
Лишь на живых, совершив покушение.
Ну а сестра находила приют
Лишь когда те никого не убьют.

Нравилось ей созерцать мир вокруг,
Радости, горе, пения звук.
Всё то, что с ними случалось сейчас,
Будущим им создавало каркас.

Братья в моменты отчаянной злости,
Хоть тысячу людей усади на помосте,
Подняли бы его и не запыхались,
Ещё и вовсю бы сестре улыбались.

Любили её посильнее отца,
Лишь для неё бились братьев сердца.
Не посчастливилось мне записать
Их имена. Будут «Рвать» и «Метать».

А вот сестры имя знаю: она —
Родоначальница рода «Крыла».
В будущем будут её вспоминать
Как королеву и вечную Мать.

Имя её, богохульно, но звучно,
Ангелам, святости, Богу созвучно.
Где-то её называют Корнелия,
Мы же исконно — сестра Аурелия.

Вновь возвращаясь к бедняге Ивану,
Некромант-вурдалачному ныне гурману,
Начавшему трапезу с односельчан,
Решил на десерт поесть прихожан.

В это же время с погоста толпа,
Тихо, костями скрипя, подошла.
Но, не заметив в живых ни врага,
Застопорилась — не сильно, слегка.

Только наш Ваня набил свой живот,
Доев из святого отца антрекот.
Заметил вдруг дым, обуял интерес:
«Неужто из жителей кто-то воскрес?»

Вальяжной походкой, сытый, довольный,
Ведя за собою ансамбль крамольный,
Пальцем слегка ковыряясь в зубах
И совершенно не чувствуя страха,

Крикнул на всю: «Кто же этот смельчак?
Кто посчитал, что я мусор, тюфяк?
Если в тебе страха нет — покажись,
Если же нет — мой совет, помолись».

Мэтр, раздражённый, открыл было ставни:
«Кто тут такой родился своенравный…»
Тут же закрыл их и перекрестился,
За сердце резко рукою схватился.

Дочка, смотря на отца, похмурнела,
Видя, как кожа его побледнела.
Медленно встав, посмотрела в окно.
Пусть молода, но знала одно:

Если здесь и сейчас не дадут им отпор,
То всей их семейке устроят хардкор.
Загодя братьев позвав за собой,
Вышла к Ивану давать смертный бой.

«Кто ты такой и зачем тебе мы?
Батенька наш натерпелся судьбы.
Если ещё будешь ты приставать,
Я обещаю тебя закопать».

Ваня упал на колени, смеясь,
Лишь за живот руками держась.
Слёзы от смеха лились рекой,
У человека б — у Вани же гной.

«Я уважаю, что ты не боишься.
Может, не видишь? Чутка приглядишься.
Или в деревне твоей все как я?
Может, они?» — всех рукой обводя.

Девочка сделала вид, что задумалась,
Даже всмотрелась и сильно прищурилась.
«Нет, не похож, но ты не горюй,
Каждому место найдём. Помозгуй:

Может, толково хлеб ты печёшь?
Или за пугало в поле сойдёшь?
Что ты умеешь? В чём ты мастак?
Или ты делаешь только бардак?»

Ваня, не ждавший такого, опешил:
«Пугало? Пекарь? Ребёнок потешил.
Раз уж такая гулянка и сыт,
Пусть хоть немного, но повеселит».

«Пугалом я отработал на славу,
Мог бы услуги свои предложить я и графу.
Но есть условие, вот незадача:
Буду служить лишь тому, кто даст сдачи».

Доченька мэтра, быстро смекнув,
Свистнула братьям, руки сомкнув.
Тихо сказала: «Было бы нечестно,
Если бы унизила я лишь словесно».

Вновь засмеялся бравый Иван:
«Ты погоди, только полный болван,
Выставит против меня двух детей,
Я же один стою сотню мужей».

Тут Аурелия и улыбнулась,
Ручками сладенько вверх потянулась:
«Что ты, всё честно, один на один,
Только не выпрыгни ты из штанин».

Брату шепнула в ухо словцо.
В ярости скорчилось мигом лицо.
В грудь попал прямо Ване кулак,
Тот, задыхаясь, мигом обмяк.

Ждавшие мирно вдали мертвецы
В немом удивлении открыли все рты.
Так что все челюсти лишь за секунду
Дотронулись к мягкому, сочному грунту.

Девочка мигом расплылась в улыбке:
«Нужно уметь признавать, что ошибки,
Сделанные во гордыни греха,
Оставят от монстра, как ты, потроха.

Ты говорил, что послужишь тому,
Кто даёт сдачи — я службу приму.
Только запомни: болтать ты мастак,
Но на каждую рыбу найдётся рыбак».

Что было дальше — осталось во мраке,
Скрыто. Но это глава лишь в той саге,
Что я расскажу на страницах чуть дальше,
В подробностях смелых, дичайше тончайших.