Три сестры Гельмгольц

В самой непроглядной чаще Шварцвальда, где даже мрак казался слишком одиноким, стояла изба на вороньих ногах, нервно подёргивающих когтями, словно в вечном кошмаре. Жили в ней три сестры из древнего и нехорошего рода Гельмгольц: Брунгильда, Кунигунда и Хильдегарда. В детстве их звали Брунька, Кунька и Хилька, и самой самой свирепой из них была старшая — зубастая Брунька. Отца их, лекаря Карла Гельмгольца, в округе давно не видели. По официальным сведениям, он уехал в дальние страны по своим медицинским делам. Но по другим, куда более живучим слухам, Брунька ещё в отрочестве съела за ужином обоих родителей — матушку Урсулу за её бесконечную трескотню, а папашу Карла за его вечные нравоучения, — а наутро ходила по деревне и жалобно причитала, какая она, бедная, сирота несчастная. Так что его отъезд (если он всё же состоялся) мог быть и бегством мудрого человека, вовремя понявшего, какие тени отбрасывает семейный очаг.

Про характер ведьм-сестёр в округе ходили такие уточняющие слухи: Брунгильда ела маленьких детей охотно и всегда, Кунигунда — только тогда, когда не было поста, а Хильдегарда совсем к ним не прикасалась, испытывая непонятную неприязнь.

Хилька, младшая, была странной мечтательницей, витавшей в облаках. Она собирала грустные истории об утонувших людях, пыталась влюбить в себя лесника, подкладывая ему в сумку загадочные послания из мха и своих волос, и злилась на себя, что из-за брезгливости не может стать настоящей ведьмой.

Кунька, средняя, была хозяйственной и практичной. Она следила за запасами («Четыре мешка детских косточек, один — девичьих, пора бы Бруне докупить»), чинила ступу, оттирала пятна с фамильных вещей и ворчала, что даже нечисть теперь уже не та, что раньше. Её колдовство было бытовым: вылечить корову, наслать на случайно забредшего в лес инквизитора жуткую диарею.

А Брунька была злым и безжалостным гением. Её ровные острые зубы, отполированные до блеска, были её гордостью и орудием. Она щёлкала ими так, что даже у лесной нечисти холодели спины. Её тонкие пальцы с лёгкостью рвали дубовые доски, а взгляд заставлял ночных птиц навсегда умолкнуть. Главное же, что её ум был холодным и изворотливым, как у змеи. Все колдовали по книгам, а Брунгильда изобретала своё.

И вот однажды, в ночь, когда луна скрылась, словно испугавшись собственного света, к ним пожаловал гость. Барон фон Грюбель, владетель соседних земель, с мрачным лицом и душой, промозглой, как его же темница.

— Мне нужна смерть, — бросил он, швырнув на стол тугой кошель, звякнувший золотом. — Смерть соседа, барона фон Зюсса. Его рода, его памяти. Чтоб даже вспомнить о нём никто не смог.

Сёстры переглянулись. Кунька мысленно прикидывала, что можно купить на это золото. Хилька мечтала, как она напишет поэму о трагической гибели барона фон Зюсса.

Барон фон Грубель же ткнул пальцем в Брунгильду, чьи зубы уже обнажились в предвкушении.

— Ты, говорят, сильнейшая. Сделаешь — будет ещё кошель. Обманешь — сожгу ваше гнездо вместе с вами.

Брунька медленно провела языком по клыкам. В её глазах вспыхнул знакомый сёстрам холодный огонь творческого интереса.

— Смерть… — протянула она, словно пробуя слово на вкус. — Будет тебе смерть. Не чета вашим топорам и ядам. Иди. Вернёшься через три дня.

Когда барон удалился, она взяла из своего сундука необходимые компоненты и скрылась в подполе. Дверь захлопнулась. Два дня оттуда не доносилось её привычного бормотания, только тишина. Страшная, давящая. Иногда её нарушал тихий, влажный звук — будто что-то лизало камень.

На третий день Брунька вышла, барон уже ждал её. Ведьма была бледна, но глаза её горели лихорадочным блеском. В руках она сжимала небольшой глиняный горшок, запечатанный чёрным воском и обмотанный чёрными же нитями.

— Готово. Закопай это на земле врага, у самого края. Остальное — само.

Барон молча взял горшок и ушёл, не оглядываясь.

Прошла неделя. От воронов сёстры узнали: у барона фон Зюсса пала лучшая лошадь. Ещё через день умер старый управитель, служивший трём поколениям. Не было никакого великого морока, обещанного Брунгильдой. Барон фон Грюбель был в бешенстве.

Он ворвался к ним снова. Барон вернулся не один, у входа в избу он оставил пятёрку своих головорезов с оружием наготове.

— Ведьмы! Твари! Где смерть врага?! Жалкие конь и старик! Я требую…

Он не договорил. Его взгляд упал на Брунгильду. Она сидела в кресле, смотрела на огонь и улыбалась.

— Ты закопал горшок на земле врага? — тихо спросила она, не оборачиваясь.

— Конечно! У края рва, как ты велела!

— А где проходит черта твоей земли, барон? — теперь она повернулась к нему. Её зубы блестели в полумраке. — Вы же с фон Зюссом два года судились из-за того самого рва. Суд постановил, что ров — его. Но земля у рва с твоей стороны – твоя. Ты закопал моё творение на своей земле, на самом её краю.

Лицо барона потемнело. Он вспомнил спорную межу. Вспомнил, как в темноте, стараясь быть незамеченным, копал именно на той, своей, полоске земли у чужого рва.

— Что… что в горшке? — выдохнул он, и в его голосе не было уже ничего, кроме ужаса.

Брунгильда поднялась. Её тень, отброшенная на стену, стала огромной и страшной.

— Ничего особенного. Там пустота. Она разъедает все ниточки, что связывают тебя с миром. Сначала — с вещами, потом — с людьми, потом — даже с твоим именем. Стирает саму возможность сказать «моё». А когда уже ничего не остаётся... она съедает и то, что когда-то могло сказать это слово.

В тот же миг со стороны владений фон Грюбеля донёсся безмолвный вой, от которого похолодела даже сама ночь. Потом послышался странный гул, будто сама реальность там начала распадаться и исчезать.

Барон и его люди ринулись прочь, но не к замку, а в чащу, словно пытаясь убежать от самих себя. Через несколько минут оттуда донесся ужасный крик, впрочем, быстро затихший.

Сёстры вышли на порог. На холме, где ранее горделиво возвышался замок Грюбель, плыл серый туман. В нём смутно угадывались очертания стен, башен, ворот — и они таяли, как рисунок на земле под дождём. Если хорошо прислушаться, можно было услышать тихий, влажный звук. Звук поедания не материи, а сути вещей.

Кунигунда машинально осенила себя жестом, который помнила с детства — зигзагом, отвращающим зло. Хильдегарда смотрела, заворожённая, и в её глазах стояли слёзы — но не ужаса, а какого-то болезненного восторга перед масштабом уничтожения.

Брунгильда же стояла неподвижно, молча созерцая плоды своего труда. Потом медленно обернулась к сёстрам. В её глазах не было ни радости, ни злобы. Только пустота — такая же, как и та, что уже сожрала замок.

— Папаша, — тихо произнесла она, и в её голосе впервые за много лет прозвучала не насмешка, а что-то вроде уважения, — был умным человеком…

Ведьма наконец-то поняла, отчего он сбежал.