Три службишки

Посвящается Ивану Савоськину и Елене Федорив

Четыре дня погоня шла по пятам за Ерошкой. Четыре дня гнали мужика царёвы люди. Им-то что, они конные, а Ерошка пеший. Им за беглого заплатят. Да еще барин Ерошкин, Севастьян Поликарпович, от себя деньжат пообещал, ежели вернут холопа.

Четыре дня и четыре ночи Ерошка то бежал, то таился, то в реку прыгал, то крапивой да бурьяном полз, то в озерце, в камышах отсиживался. Спал вполглаза, урывками. Вымотался, хоть и сильный был мужик.

А на пятый день не выдержал Ерошка. Из последних сил махнул туда, куда в здравом уме бы не сунулся – на опушку да в чащу. В ту чащу, куда девки по ягоды не ходят, где бабы хворост не берут, а мужики не ставят силки да капканы. В Чернолесье прокля́тое.

Вот тут погоня от него и отстала. Дураков нету – ради награды в жуткое Чернолесье соваться. Чай, там и упыри, и волколаки, и людоедка Яга с зубами железными.

Помнил и Ерошка об ужасах Чернолесья. Не от храбрости в чащу полез – от отчаяния. Не шел, а брел напролом, последние силы тратил. Почти ничего вокруг не видел, сучья ломал, коряги давил. Через мертвые деревья, что на пути лежали, не перелезал, а переваливался, вставал и снова брел. Шум стоял – как от стада кабанов. А уж по следу, Ерошкой проложенному, нашел бы беглого даже малый ребенок – да только откуда ребенку взяться в Чернолесье? Нет тут ни одной души, окромя про́клятых!

Крепок был мужик – да не из железа. Подкосились ноги, упал беглец лицом в высокий папоротник.

Нате, ешьте Ерошку...

* * *

Пришел в себя Ерошка на лавке, укрытый тулупом. Над головой был низкий темный потолок, затянутый паутиной. И еще рядом звучала тихая песенка.

Не шевелясь, Ерошка осторожно скосил глаза.

Теперь он видел белёную печь, длинный стол и белобрысую девочку-подростка, что протирала полотенцем глиняные миски.

Хоть Ерошка и был осторожен, но, видать, чем-то себя выдал.

Девочка поставила миску на стол и приветливо спросила:

– Очнулся, дяденька Ерофей?

Притворяться было глупо. Ерошка спросил:

– Кто ты, хозяюшка? И откуда знаешь, как меня зовут?

– Здесь многое знают, – возник рядом властный старушечий голос. – А хозяйка здесь – я!

Ерошка сел на лавку, уронив тулуп на пол.

В дверях стояла крепкая старуха в темной рубахе и длинной суконной юбке. Вроде обычная старуха... но Ерошка почему-то сразу понял, кто перед ним.

– Что делать со мной будешь, Баба Яга? – спросил он, не ожидая ничего доброго.

Старуха смерила его тяжелым взглядом:

– Потом решу. А пока ты у меня гостишь. Как раз к ужину подоспел.

Почесал Ерошка бороду, подумал с опаской:

«И не рада курица на пир идти, так силой тащат... Не мною ли тут поужинают?»

Но, как водится, поднялся на ноги, отвесил поясной поклон:

– Спасибо тебе, хозяйка, за угощение.

– Сперва хлеб-соль, беседа потом... Эй, Васена, бери ухват, доставай из печки чугунок с кашей. А ты, Ерофей, гость дорогой, зови меня Ягой Велесовной.

Белобрысая Васена поставила на стол пшенную кашу с молоком. Не стал Ерошка спрашивать, откуда в Чернолесье молоко да пшено, а навалился на стряпню. Нет такого страха, чтоб заставил мужика от еды отказаться.

Наелся – и почувствовал, что сила к нему вернулась.

– Вот теперь отвечай, – сказала Яга. – Из которого ты царства-государства? Чернолесье со многими землями граничит. Кто у вас правит? Царь Аникей? Царь Дорофей? Царь Горох?

Хоть и побаивался еще Ерошка, а не удержался – прыснул со смеху:

– Царь Горох? Он же – из сказки...

И прикусил язык: вспомнил, что про Ягу тоже сказки сказывают.

– А может, правит вами Иван Васильевич, Грозным прозванный? – медленно произнесла Яга.

– Он самый, царь наш батюшка...

– Ишь как у тебя голос задрожал... Боишься его? Он же далеко!

– Боюсь, Яга Велесовна! И царя боюсь, и барина нашего, Севастьяна Поликарпыча!

– Что ж так?

– Били много сызмальства, вот и боюсь.

– А ты вроде мужик сильный...

Широкие плечи Ерошки привычно ссутулились:

– Мне от силы одни беды. На барщине с меня спрос был больше, чем с прочих. Севастьян Поликарпыч сказал: «Коли в тебе силы за троих, так и работай за пятерых!» А с ним разве поспоришь, с барином-то? Уж лучше гнуться, чем переломиться.

– Да... В прочих царствах-государствах мужику тоже невесело живется, но на Руси всё же хуже...

Вскочил Ерошка с лавки, на колени перед Ягой бухнулся, лбом в пол ударил:

– Яга Велесовна, сделай доброе дело! Проведи меня в любое царство-государство, где мужику хоть на волосок легче живется!

– А ну кончай тут кувыркаться! Чай, не скоморох! Сядь на лавку и отвечай. Бил тебя твой барин да мучил – так?

– Так, – кивнул Ерошка, вновь садясь на скамью.

– И ты от него удрал?

– Удрал.

– Хоть усадьбу ему на прощанье подпалил?

– Я?! Севастьяну Поликарповичу?! Да я ж супротив его – что травинка супротив ветра!

– Верно люди говорят: битому псу только плеть покажи... Стало быть, за тобой погоня шла? Сколько их было?

– Трое.

– А у тебя силы на троих, сам сказал. Так чего ж ты не остановился? Отобрал бы у одного бердыш – да всем троим накостылял!

– Никак не возможно, – объяснил Ерошка. – Это же царевы люди! Небо божье, а земля царская.

– Понятно... Что ж, мужик, не проведу я тебя ни в царство Аникея, ни в царство Дорофея, ни в царство Гороха. Бесполезно. Первый же, кто встретится, сразу сядет тебе на шею. И повезешь ты его, как прежде барина возил.

– Смирён я, – уныло признал Ерошка.

– Что смирён – оно бы ничего. Тут хуже дело. Твоя душа в цепи закована, пошевелиться не может. Сам говоришь: сызмальства били тебя много. Каждый удар к тем цепям звено добавлял.

– Ох ты!.. – почесал Ерошка бороду. – А нельзя как-нибудь те цепи порвать?

– Надо живой водой умыться – враз человеком станешь.

– А где ту воду достать? Научи!

– Достать-то и я могу. Вот только, касатик, задарма я только худое делаю. А за добрые дела дорого беру.

– Это я как раз понимаю... Заплатить не смогу. Может, дашь отработать?

– Как договоримся... Коли сослужишь мне три малые службишки – будет тебе живая вода.

– Сослужу! Приказывай!

– И даже не спросил, что делать надо? Ох, прост ты, Ерошка, прост... Ладно, о деле завтра потолкуем. А сейчас ложись на лавку да отоспись.

* * *

Наутро Яга вновь накормила Ерошку, вывела из избы и сказала:

– Завелся в Чернолесье большой рыжий медведь. Порядки наши не уважает. Я хозяйка зверям рыскучим, птицам летучим, гадам ползучим. А рыжий медведь на мой зов не идет, моих приказов не слушает. Разыщи его да заставь мою волю чтить. А еще прячет тот медведь у себя в берлоге волшебное серебряное яйцо. То яйцо отбери и мне принеси... – Тут Яга ухмыльнулась: – А может, и тебе от медведя чего-нибудь перепадет.

«Ой, перепадет...» – с тоской подумал Ерошка. Но не стал отказываться. Что обещано, то свято.

Вслух спросил только:

– А где ж я, Яга Велесовна, этого рыжего сыщу?

– А то, касатик, твоя забота! – отрезала Яга да и пошла к избушке.

Избушка и впрямь, как про нее в сказках говорится, на большущих курьих ногах стояла. И сейчас те ноги притоптывали да приплясывали. Даже изба потешалась над Ерошкой.

Тихо подошла ученица Яги, белобрысая Васена. Протянула клубочек синенький:

– Брось, дядя Ерофей, этот клубочек наземь. Куда покатится, туда и ты ступай.

Поблагодарил Ерошка девочку, бросил клубочек наземь – да и пошел за ним.

Шел да прикидывал: непохоже Чернолесье на обычную чащу! Не пели птицы, слышалось лишь воронье карканье, а к вечеру заухали филины. Зато звучали странные тихие голоса – вроде как людские, но на непонятном языке. От глубокого ручья, что пересек Ерошке дорогу, слышался детский смех. От заросшего осокой озерка доносились нежные женские напевы. Слов Ерошка не понял, но был уверен: это его зовут! Даже хотел свернуть с пути, да побоялся потерять клубочек в густой траве.

А ночью, когда Ерошка костерок развел да у огня прилег, по ветвям над головой принялись порхать странные птицы – яркие, будто огненные. Спускались всё ниже и ниже, на Ерошку не глядели – норовили к костерку поближе. Самые нахальные лезли прямо в пламя, норовили клюнуть горящие сучья.

Залюбовался Ерошка, зазевался – не сразу расслышал хруст в кустах. А как заслышал – подобрался, насторожился.

И донесся до него хриплый шепот:

– Мужика не тронь, не наша добыча. Я его у Яги видал.

Эти слова придали Ерошке храбрости. Сказал он громко:

– А ну брысь отсюда, сколько вас там ни есть! А не то возьму корягу, суну ее концом в огонь – и устрою вам пляску под балалайку!

Шорохи в кустах стихли. До утра Ерошку никто не тревожил.

Наутро вывел клубочек Ерошку к широкой поляне – и замер, дальше не катится.

Огляделся Ерошка. Видит – деревья гнутся, как перед грозой. По лесу гул идет.

Вышел на поляну медведь масти невиданной: огненно-рыжий! Завидел Ерошку, встал на задние лапы и молвил голосом человечьим:

– А и кто ж к моей берлоге явился незваный-непрошеный?

Не удивился Ерошка тому, что зверь заговорил. Это ж Чернолесье, а не деревенская околица! Ответил степенно, важно:

– Спрашивает тебя, рыжего медведя, Яга Велесовна: отчего ты, медведь, ее власти не признаёшь? Велит она тебе впредь являться на ее зов, слушать ее приказы и исполнять ее волю. Еще прослышала Яга Велесовна, что прячешь ты в берлоге волшебное серебряное яйцо. То яйцо я у тебя заберу да ей передам.

– А ежели я тебя раздавлю, как улитку? – взревел медведь.

А у Ерошки вконец страх пропал.

– Меня, – говорит, – барин давил. Меня царь давил. Так что ты, скотина лесная, блохастая, мне сделать сможешь?

И сошлись в схватке зверь с человеком.

Топчут траву, крушат кусты – пытаются сломать друг друга. Обнял Ерошка врага, медведю до него зубами не достать. Зато объятья медведя тяжелы – до хруста в Ерошкиных костях.

Изловчился Ерошка, собрал всю свою силищу немалую – и опрокинул медведя наземь.

– Проси, – крикнул, – живота или смерти!

А у самого от натуги в глазах черно.

– Живота прошу, – откликнулся медведь. – Не убивай меня, богатырь. Буду впредь Ягу почитать. И яйцо серебряное отдам.

– То Яге, а мне что? – грозно вопросил Ерошка, вспомнив слова старой колдуньи.

– А что ты с меня возьмешь? Шкуру разве...

– И то верно... Ладно, вставай. Довольно дрались, теперь мириться будем...

– Погоди, – прервал его медведь, понимаясь на задние лапы. – Придумал я, чем тебя одарить. Это сейчас я медведь, а был человеком. Заколдовал меня чародей... А когда ходил я не в шкуре, а в кафтане, был я кулачным бойцом не из последних. Хочешь, кулачному бою научу?

– А научи!

И пошла у них учеба, и зазвучали над поляной странные слова: распалина да буздыган, скрут да рубильня... Все кусты вокруг бойцы переломали, ни травинки под ногами не оставили невытоптанной.

Как настала ночь, медведь ушел в чащу. А Ерошка где стоял, там и рухнул навзничь. И заснул.

Проснулся поутру. Видит – у его щеки лежит серебряное яйцо, гладкое да тяжелое. Видать, приходил ночью медведь, да будить мужика не стал.

Пошел Ерошка назад. К вечеру привел его клубочек к избушке на куриных ножках.

– Вот, Яга Велесовна, выполнил я, что ты велела. Медведь будет впредь под твоей волей ходить. Только не зверь это, а человек заколдованный.

– Вот потому-то он моих приказов и не слушал... Яйцо принес?

– Принес.

– Тогда заходи в избу. Яйцо положи на сундук, а сам за стол садись, ужинать будешь.

Почему-то не хотелось Ерошке отдавать Яге яйцо, даже сердце заныло. Но слово не горшок, на осколки не разобьешь. Положил Ерошка яйцо на сундук, а сам сел кашу есть.

* * *

Наутро вывела Яга Ерошку из избушки и сказала:

– Стоит посреди леса высокая гора, а на той горе – каменный замок. Ворота в тот замок открыты нараспашку, а все-таки входи с опаской: тамошние хозяева гостей не любят, они тебя кашей угощать не станут. В самую высокую башню ведет винтовая лестница. Не ошибешься, она там одна. Наверху – широкая площадка. И висит там сабля с рукоятью из рыбьего зуба. Ты ту саблю забери и мне принеси. Понял ли?

– Понял, Яга Велесовна.

– Идти придется дольше, а потому дам тебе с собой суму с едой: хлеба краюха, да сала кусок, да две луковицы, да головка чеснока. Васена, принеси суму.

Шустрая Васенка проворно принесла холщовую суму. Покосилась на отошедшую Ягу, прошептала:

– Дядя Ерофей, ты сало-то ешь, хлебом да луком закусывай, а чеснок прибереги. Кинешь в самую зубастую пасть... А чужого не ешь, даже если потчевать будут.

И убежала.

Почесал себе Ерошка бороду да и пошел себе за клубочком. Идет и думает:

«Чья такая пасть клыкастая? Волки, что ли, за меня возьмутся? Так волков чесноком не отвадишь...»

Долго ли, коротко ли шел Ерошка, а только подъел он свои запасы. Проголодался. Тут клубочек вывел его на тропинку. Полегче стало идти.

Вдруг чует Ерошка: пирогами запахло. Уж так сладко – хоть бегом беги на тот запах!

Глядь, невдалеке от тропинки – плетень, за плетнем – огородик, за огородиком – домик-невеличка. А от порога к плетню идет краса-девица в длинном сарафане. Косы русые, губы алые, глаза как васильки. Увидела девица Ерошку, всплеснула руками, воскликнула радостно:

– Да неужто гость пожаловал? Вовремя-то как! Я только что пироги из печи вынула. Зайди, прохожий человек, пирожка отведай!

Клубок на месте так и подпрыгивает, так и зовет Ерошку в путь. Но мужик на него только рукой махнул: надоел, мол. И шагнул к плетню.

Под лаптем что-то хлюпнуло. Ерошка бы того и не заметил, да вспомнились вдруг слова белобрысой Васенки: «Чужого не ешь, даже если потчевать будут».

Опомнился мужик. Шагнул обратно, на тропинку, почесал бороду да и спрашивает:

– А пироги у тебя, раскрасавица, не с тиной ли? А ноги у тебя не лягушачьи?

Исказилось лицо девицы. Сказала она злобно:

– Узнал?!

Топнула ногой – и провалилась в землю. А следом и плетень, и огородик, и домик-невеличка под землю ушли – только трясина хлюпнула. И понял Ерошка, что идет тропка мимо болота.

Пошел мужик дальше, размышляя про себя: «Ох, и хитры у болотного царя дочки, ловко честно́й народ дурят!»

А тут деревья расступились. Тропинка в гору пошла. На горе – замок, большой, каменный. Одна башня выше других поднимается.

Клубок у той тропинки остановился. Никуда не бежит, а лежит и дрожит. Боится.

– Жди меня здесь, – приказал клубку Ерошка. – До замка, чай, не заблужусь...

Ворота замка, как и предсказывала Яга, были распахнуты. От них шел крытый переход до высокой башни. Свернул туда Ерошка...

И тут за спиной что-то грохнуло – и стало темно. Обернулся мужик, видит – двери в переход захлопнулись, нет пути назад.

– Э, нет, – сказал Ерошка вслух, – мы так не уговаривались. Гость в дом – и двери на запор?

И замолчал: очень уж недобро откликнулось эхо

Кромешная тьма отступила: по всему переходу загорались свечи. Маленькие, тусклые, неяркие. В их слабом свете разглядел Ерошка: обступают его какие-то странные фигуры. Виду господского: женщины в темно-красных платьях, мужчины в заморских кафтанах, в черных плащах.

Заробел Ерошка. С господами лучше не связываться, ну их...

А эти... люди или нелюди... все теснее обступают гостя. Бабы к Ерошке жмутся. Одна тонкой ручкой мужику бороду теребит, другая по спине сквозь рубаху пробежалась ноготками острыми. Не нравятся эти бабы Ерошке! Ой, не нравятся! Тощие, бледные, в глазах красные огоньки посверкивают.

А у их кавалеров всё заметнее удлиняются клыки, уже во рту не помещаются. И смеются нелюди, смеются, от их смеха у Ерошки мороз по коже бежит...

Вовремя вспомнил мужик совет Васенки. Сунул руку в суму, вытащил последнее, что осталось: головку чеснока. Ближний нелюдь как раз захохотал, рот клыкастый приоткрыл. А Ерошка ему туда – чесночину!

А что ему терять, Ерошке-то?

Клыкастый захрипел, упал наземь, в корчах забился. На руках длинные когти выросли, он начал ими рвать себе грудь.

Его дружки отхлынули от Ерошки.

А мужик осмелел. Сунул руку в пустую суму, загорланил, словно ярмарочный торговец:

– А вот кому чесноку отборного?! Ядреный, крепкий, духмяный, нового урожая! На зубах хрустит, брюхо радует!

Ни один из бледных злыдней не пожелал порадовать брюхо. Разбежались, исчезли во тьме...

Зато появились другие. С потолка свесились гигантские пауки. Из стен полезли волосатые ручищи. В воздухе замерцали жуткие призраки – кто без головы, кто в крови весь, кто с кинжалом в груди.

А во главе этого войска – большой скелет в истлевшем кафтане. Голый череп ухмыляется, мертвые руки к Ерошке тянутся – мол, приди в мои объятия...

Огляделся Ерошка и гаркнул так, что эхо раскатилось:

– А что, хозяева здешние, нет ли тут барина моего, Севастьяна Поликарповича?

Растерялись призраки. Пошушукались меж собой и ответили:

– Нету такого.

– А есть ли среди вас царевы люди?

– И таких нету.

Ерошка с облегчением вздохнул, расправил плечи:

– А коли так, то брысь с дороги, шелупонь мелкая! Не путайтесь под ногами, не то с моим кулаком переведаетесь! А ты, лысый череп, чего на меня уставился пустыми гляделками? Угадай, кого я сейчас на косточки разберу и обратно собрать забуду?

И пошел Ероха по переходу, отшвыривая прочь покойников, плюя в рожи призракам и ломая руки, что торчали из стен. А нечего к Ерошке тянуться!

Вот где пригодилась наука рыжего медведя! Дрался Ероха так умело, словно раньше с ватагой кулачных бойцов из года в год бился стенка на стенку. Бил сильно и точно, от ударов уходил ловко, а если и перепадали ему тумаки, то не останавливали Ероху.

Пробился он к винтовой лестнице, пошел наверх – никто не кинулся его догонять, все внизу остались.

Наверху увидел Ероха широкую площадку, всем ветрам открытую. Видны оттуда и лес, и реки, и озера. А посреди площадки – столб невеликий. Висит на том столбе сабля с рукоятью из рыбьего зуба, ясным светом вокруг светит.

Снял Ерошка саблю, залюбовался. Не доводилось ему еще оружия в руках держать.

Но тут где-то рядом ударил колокол. И возник перед Ерошкой черный человек. Ростом велик, в плечах широк, лица не разглядеть, а в руках кривая черная сабля. И говорит он грозно:

– Коль саблю взял, так сумей унести. Будешь со мной биться до рассвета. Доживешь до первого луча солнца – твоя сабля.

Взмыл черный клинок над головой ужасного незнакомца – и обрушился вниз.

Тут бы Ерошке и конец. Но светлая сабля сама ринулась навстречу черному клинку, отразила удар. И словно чей-то звонкий голосок услыхал Ероха: «Не стой! Ходи!»

И начался странный бой в ярком лунном свете. Сабля в руке Ерошки сама летала, отбивая атаки врага. А Ероха, как по быстрой подсказке, двигался, поворачивался, шагал вперед и назад, отклонялся от удара или подавался вперед, чтобы в атаке достать противника.

Страха не было. Ерошка понимал: один неверный шаг – и ему смерть. Но почему-то важнее было запомнить каждый выпад, каждый удар, каждое движение – свое и вражеское.

Ночь уходила, тьма редела, а бойцы не знали у́стали.

Но вот краешек солнца показался над лесом.

Молча отступил черный боец к краю площадки и прыгнул за край. В воздухе превратился он в стаю ворон, и разлетелись те воро́ны во все стороны.

Спустился Ерошка с винтовой лестницы. Светлую саблю держит привычно, словно с малолетства ратной потехе обучен.

– Эй, хозяева здешние, – крикнул весело, – не желаете ли гостя проводить?

Никто не отозвался. Пожал Ероха широкими плечами да и прочь пошел.

Довел его клубочек до избушки на курьих ножках. Вышла навстречу Яга.

– Доброго вечера, Яга Велесовна. Принес я саблю.

– Вижу, что принес. Ступай в избу, положи саблю на сундук, а сам ужинать садись.

Ох, не хотелось Ерохе отдавать Яге саблю – словно свою руку отрубить! Но что обещано, того не переобещаешь. Положил Ероха саблю на сундук да за ужин принялся.