Три-три-один-три

В учебнике биологии пишут, что мох всегда растёт с северной стороны. Враньё, конечно. Мох растет там, где ему вздумается и так, как ему захочется: ползёт жирной гусеницей, прячется в подвале, свисает со стен нечесаными патлами. Он даже на мох не похож — где вы видели красный мох? Наверное, эта погань пьёт тухлую кровь, надежно спрятанную в рыжем кирпиче. Город постоянно что-то жрёт и даже костей не оставляет: со Дня Пробуждения они не нашли ни одного покойника.

С тех пор, как часы Сыча застряли на этой злосчастной дате, прошло уже три луны. Кроме Сыча, эти луны никто не считает, и теперь они только и делают, что ищут. Слепой поводырь Рекс гонит стадо как упрямая овчарка: шаг в сторону — куснёт. Может, даже и хорошо, что он такой. Как-то спокойнее с ним что ли... Даже с его вечным лаем, которому Сыч не верит и которого ни капли не боится.

В стаде каждый сходит с ума по-своему. Кай проверяет телефон по сто раз на дню. Чего он ждёт — письма от своей подружки? Толку от его аппарата как от камня в лесу. Сыч не осуждает: любой бы тронулся, когда твоя девчонка куда-то сгинула на веки вечные, а брат сбежал от овчарки Рекса. В городе до сих пор жужжат розетки, которые кормят несчастный аккумулятор Кая в тревожные предзакатные часы. Генератора Сыч не нашел ни в одном доме, и это подлое знание из головы не выбросишь. Но глупые вопросы в стаде почти не задают, потому что овчарка Рекс такого не любит. «Лучше еду возьмите», — рычит он и угрюмо топает в новый «штаб». Штаб — это новый привал, в котором нужно спрятаться до того, как солнце упадёт в «Три-три-один-три». В квартале с десяток бетонных гробов, в которых нет ни одной человеческой души. То, что никого там нет, — это дело известное, и незачем такое проверять. В этом вопросе Сыч с овчаркой солидарен. Может, брат Кая сбежал куда-то туда, в тоскливый тусклый мрак? Бог его знает.

Лазарь носит с собой самодельный талисман, который кто-то вырезал для него из плакучей ивы. Мелочь, но эти штуки работают, особенно для таких парней, как Лазарь. В стаде он появился последним. Сыч и Рекс собрали овечек еще в День Пробуждения, но Лазарь и тут отличился — через месяц появился в руинах больницы с загадочным следом на шее, похожим на родимое пятно. Можно сказать, вылез из кирпичной скорлупы. Поводырь принял роды как заботливый папаша и взял горемыку в семью: одиночка в городе не выживет. Так что Лазарь пару месяцев уже в стаде, а хорошо это или плохо — пока неясно. Рекс сказал, что раньше тот пел в церковном хоре и запретил шутить об этом, даже если очень захочется. Кому захочется смеяться над Лазарем? Опуститься до такого скотства всё равно что пнуть младенца в живот.

Рекс говорит мало, и, как он думает, всегда по делу. Сыча такое не радует: в психушке тоже есть типы, которые молчат до поры до времени, а потом хихикают и с улыбкой деревянной куклы протыкают кого-нибудь шариковой ручкой.

На рассвете Рекс уходит читать газету, которая всегда оказывается в одном и том же месте — почтовом ящике у полицейского участка. Разбирать эти письмена — то ещё удовольствие, но Рекс берётся за дело с большим воодушевлением: достаёт лупу, что-то бормочет себе под нос и тянет незабываемую улыбку Щелкунчика. В такие моменты лучше на него не смотреть, но Сыч всегда смотрит, и на это у него есть свои причины. Если овчарка однажды промахнётся, на стадо надежды нет: Рекс для него что-то вроде местного фараона. Только дай ему волю — завернёт своего пастыря в бинты и уложит в пирамиду у входа в «Три-три-один-три». Нужно быть начеку.

«В квартале "Три-три-один-три" в пожаре погибли 12 человек»

«В квартале "Три-три-один-три" в пожаре погибли 10 человек»

«В квартале "Три-три-один-три" в пожаре погибли 8 человек»

«В квартале "Три-три-один-три" в пожаре погибли 8 человек»

«В квартале "Три-три-один-три" в пожаре погибли 6 человек»

«В квартале "Три-три-один-три" в пожаре погибли 6 человек»

«В квартале "Три-три-один-три" в пожаре погибли 6 человек»

«В квартале "Три-три-один-три" в пожаре погибли 6 человек»

Пожары каждый божий день, но с недавних пор — ни гари, ни дыма. Наверное, типографский станок взбесился. Что там Рекс хочет нового увидеть? Некролог?

— Смотри! — радуется Рекс. — Ещё немного, и мы найдём ключ к шифру.

Фил согласно кивает и сует свежую газету в тайник. Фил — правая рука, левая рука и, наверное, даже сердце Рекса, потому что своего сердца у овчарки давно уже нет.

На кой чёрт прятать эти бумажки? Кроме Рекса их всё равно никто не читает. Но он вообще такой: никогда не признается, что не прав. Зачем это делает — неясно. Наверное, затем, чтобы не тронуться умом. А ведь он давно уже не в себе... Только этого пока никто не понял.

В шесть вечера на городской башне с огромным блюдцем-циферблатом дребезжит музыка полудня. Проклятый марш задыхается на своей последней ноте, и часы встают как вкопанные до самого захода солнца. Овчарка загоняет стадо в укрытие, в вязких сумерках щелкают шестеренки, и стрелки снова бодро движутся назад как ни в чём не бывало.

По ночам Сыч собирает звёзды. Тянется ладонью к небу, выбирает самую яркую и незаметно кладёт себе в карман. Сычу постоянно приказывают — заткнуться, слушать, не перебивать, но по ночам он собирает звёзды, и это право у него никто не отнимет. Рекс говорит, что он немного «ку-ку». А кто здесь не «ку-ку»? Сыч хотя бы не врёт самому себе.

Всё идёт своим чередом. Стрелки пятятся, овчарка пасёт стадо, и над могилой Медведицы возвышается нездешний, совсем неправильный Южный крест.