Три вопроса Сфинкса

Вспышка 1: Голос в тумане

Единственным звуком в вечности был шелест его собственных мыслей, и сегодня они впервые заговорили о голоде. Не о голоде тела, которого у него не было, а о голоде смысла.

Он был Странником в нигде. Вокруг него, насколько хватало несуществующего взгляда, простирался серый туман — безграничный, безмолвный и неизменный. Здесь не было ни верха, ни низа, ни времени, которое можно было бы измерить. Был лишь покой. Глубокий, обволакивающий, абсолютный покой небытия. Раньше этот покой был его единственным достоянием, его зоной комфорта. Он не помнил, как сюда попал и был ли кем-то до этого. Память была лишней роскошью, от которой туман любезно его избавил.

Но сегодня что-то сломалось.

Голод. Он зародился тихим уколом где-то в центре его сознания, назойливым зудом, который нельзя было почесать. Сначала Странник пытался его игнорировать, растворить в привычной серой апатии. Покой был безопасен. Желание же было трещиной в монолите вечности, опасным ростком в стерильной почве. Он пытался убедить себя, что это просто сбой, случайная рябь на гладкой поверхности его существования.

Но голод не унимался. Напротив, он рос, становился требовательнее, превращаясь из тихого шепота в настойчивый гул. Почему? Зачем? Что это за место? Кто я? Вопросы, которых он не задавал целую вечность, теперь роились в его сознании, словно потревоженный улей.

И туман откликнулся.

Сначала едва заметно, серая мгла вокруг него пришла в движение. Она перестала быть однородной, в ней появились течения и вихри. Туман сгущался, уплотнялся, собираясь в одной точке прямо перед ним. Он обретал форму, словно невидимый скульптор лепил свою статую из самой материи пустоты. Из клубящегося марева проступили массивные львиные лапы, затем могучее тело и, наконец, широкие крылья, сложенные за спиной.

Когда туман окончательно рассеялся, перед Странником сидело существо, настолько древнее, что сама вечность казалась рядом с ним юной. У него было тело льва, крылья орла и голова человека. Спокойное, бесстрастное лицо, высеченное будто из камня, смотрело на Странника взглядом, в котором не было ни злобы, ни любопытства. Лишь холодное, всепонимающее знание.

Странник не чувствовал страха. Это чувство, как и многие другие, давно атрофировалось. Он ощущал лишь потрясение — шок от того, что его покой был нарушен так грубо и зримо. В его мире, где не было ничего, появилось что-то.

Существо не шевелилось, но его голос раздался не снаружи, а внутри сознания Странника — глубокий, резонирующий, как удар далекого колокола.

— Ты звал. Ты искал.

Странник не ответил. Он не знал, что сказать.

— Я — Сфинкс. Я — хранитель этого перекрестка и ответ на твой голод. Но ответы имеют цену. Их нужно заслужить.

Сфинкс чуть склонил свою человеческую голову, и его глаза, казалось, пронзили Странника насквозь, заглядывая в самую суть его пробудившейся души.

— Слушай внимательно, Странник, и отвечай.

Что реальнее: то, что ты видишь, или то, во что веришь?

Вспышка 2: Арена воспоминаний

Вопрос Сфинкса не был звуком, который затихает. Он был камнем, брошенным в неподвижное озеро небытия, и круги от него расходились, искажая саму реальность. Не успел Странник даже попытаться обдумать его, как серый туман вокруг взорвался калейдоскопом образов.

Пространство перестало быть пустым. Оно стало сценой, на которой разыгрывались тысячи чужих и одновременно его собственных жизней. Вот он — король в тяжелых золотых одеждах, сидящий на троне из резной кости. Он видит лица придворных, чувствует вес короны на голове и холодную уверенность власти. Но мгновение спустя трон рассыпается в прах, и он уже солдат, лежащий в грязи под проливным дождем, а в груди у него зияет рана, из которой уходит жизнь. Боль и страх захлестывают его.

Видение сменяется видением без всякой логики. Он — мудрец в тишине библиотеки, окруженный пыльными свитками, его пальцы скользят по древним строкам, а разум наслаждается чистотой знания. И тут же он — вор, крадущийся по ночным улочкам, сжимающий в кармане украденный кошелек, а в сердце — смесь адреналина и стыда. Он видел себя строителем, возводящим величественный храм, и предателем, вонзающим нож в спину друга.

Каждая сцена была абсолютно реальной. Он видел все это с предельной ясностью. Он чувствовал отголоски эмоций: гордость короля, отчаяние солдата, спокойствие мудреца, низость вора. Но эти чувства были поверхностными, как отражения в воде. Они приходили и уходили вместе с картинками, не оставляя следа, не формируя его. Он был зрителем в театре одного актера, где все роли исполнял он сам, но не понимал сути пьесы.

Это и была ловушка. Сфинкс предлагал ему выбрать реальность из того, что он видит. Но что из этого было настоящим, если все оно было одинаково ярким и одинаково пустым? Если он поверит, что был королем, не будет ли это предательством по отношению к солдату, которым он тоже был? Видения не давали ответа, они лишь запутывали, дробили его на сотни несовместимых осколков.

Странник закрыл несуществующие глаза, пытаясь отгородиться от этого шквала образов. Ему нужна была точка опоры, что-то одно, незыблемое в этом карнавале иллюзий. Что объединяло все эти жизни? Король правил. Солдат сражался. Мудрец искал. Вор крал. Все они действовали. Их реальность определялась не тем, кем они были, а тем, что они делали, ведомые своей верой — в свою власть, в свой долг, в свое знание или в свою нужду.

Вот оно. Вера. Невидимая нить, которая превращала картинку в поступок. Сами по себе видения были лишь призраками. Но вера, воплощенная в действии, была силой, способной создавать миры.

Странник открыл глаза. Хаос образов все еще бушевал вокруг, но теперь он не сбивал его с толку. Он смотрел сквозь них, прямо на бесстрастное лицо Сфинкса.

— Реально то, — произнес он, и его собственный голос прозвучал в пустоте уверенно и твердо, — что заставляет действовать. Видение без веры — лишь картинка. Вера без действия — лишь сон. Реальность рождается в поступке, который соединяет их.

В тот же миг, как прозвучало последнее слово, все иллюзии исчезли. Вихрь образов схлопнулся в одну точку и растворился. Снова воцарился серый покой, но он был уже другим. В нем больше не было гнетущей апатии. Теперь это была тишина, наполненная ожиданием.

Сфинкс медленно кивнул, словно признавая точность ответа.

— Хорошо, — пророкотал его голос в сознании Странника. — Ты нашел свою точку опоры. Но ответ создал для тебя новую проблему.

Взгляд Сфинкса стал еще глубже, еще пронзительнее.

— Если ты — это твои поступки, то ответь мне вот что, создатель своей реальности.

Кто ты: сумма своих воспоминаний или совокупность своих выборов?

Вспышка 3: Путь из камней

Едва эти слова отзвучали, как ровная серая поверхность под ногами Странника треснула. Две линии разлома, исходящие от того места, где он стоял, устремились вперед, в бесконечность, формируя две тропы. Пространство преобразилось, подчиняясь логике нового вопроса.

Одна тропа была прекрасна и притягательна. Она была вымощена гладкими, отполированными до зеркального блеска камнями, и каждый из них светился мягким внутренним светом. Вглядевшись, Странник увидел, что на каждом камне выгравирована сцена из его недавних видений. Вот камень, на котором он, как король, принимает послов. Вот другой, где он, как солдат, падает в грязь. Мудрец, вор, строитель — вся сумма его возможных прошлых жизней была разложена перед ним, как удобная и понятная дорога. Путь манил обещанием целостности, предлагая готовую личность, сотканную из пережитого. Это был путь воспоминаний.

Вторая тропа была его полной противоположностью. Это была полоса абсолютной, непроницаемой тьмы. Она не отражала свет — она его поглощала. Казалось, это не дорога, а разрез в ткани реальности, ведущий в ничто. На ней не было ни изображений, ни обещаний, ни ориентиров. Она пугала своей пустотой, своей полной неопределенностью. Это был путь выбора.

Странник замер на развилке, и тяжесть дилеммы обрушилась на него. Вот он, вопрос Сфинкса, воплощенный в физической форме. Кто он? Сумма того, что было, или совокупность того, что он решит?

Он посмотрел на светящуюся тропу. Она была так соблазнительна. Принять ее означало обрести прошлое, историю, основу. Стать тем, кем он был. Это было легко. Но в этой легкости крылся обман. Приняв эту дорогу, он бы признал, что его личность — это лишь архив, коллекция свершившихся фактов. Он стал бы рабом своей карты, а не ее хозяином. Это был бы шаг назад, предательство того самого принципа, который он только что провозгласил: реальности, рожденной в действии.

Затем он перевел взгляд на темную тропу. Она не предлагала ничего. Она требовала. Требовала шагнуть в неизвестность, создавать себя с нуля в каждой точке пути. Не опираться на прошлое, а творить будущее. Это было страшно. Но это была свобода. Свобода быть не результатом, а процессом.

Он понял, что сам вопрос был испытанием. Выбор пути и был ответом.

Сделав несуществующий вдох, он шагнул вперед. И его нога опустилась в бархатную, всепоглощающую тьму. Не было ни холода, ни пустоты. Лишь ощущение чистого потенциала, тишины, ожидающей, чтобы ее наполнили смыслом.

Он сделал еще один шаг, отрезая себя от сияющей дороги воспоминаний. Он выбрал.

Обернувшись к Сфинксу, который все так же бесстрастно наблюдал за ним с начала тропы, Странник произнес свой ответ. Его голос был спокоен, но в нем звучала сталь обретенной уверенности.

— Воспоминания — это карта, которую мне выдали. Выборы — это путь, который я прокладываю сам. Я — это путь. Карта лишь показывает, откуда я начал, но не определяет, куда я приду.

И в тот же миг, как он закончил фразу, тьма под его ногами взорвалась светом. Тропа, казавшаяся черной дырой, вспыхнула ослепительно-белым, чистым сиянием. Это был свет не отраженный, а рожденный изнутри, свет творящей воли. Он был прекрасен и он был его.

Но эта красота была жестокой. Ослепительное сияние показало то, что скрывала тьма: его сияющий путь был коротким. Всего в нескольких шагах впереди он обрывался, уступая место бездонной, головокружительной пропасти. Пустоте, по сравнению с которой серый туман казался уютным домом.

Странник застыл на краю. Его триумф обернулся ужасом.

Голос Сфинкса прозвучал снова, на этот раз с ноткой почти ощутимой иронии.

— Ты выбрал путь. Ты наполнил его светом. Но смотри, куда он тебя привел. Так ответь мне в последний раз, Странник.

Что имеет большее значение: твой сияющий путь или обрыв, к которому он тебя привел?

Вспышка 4: Свет маяка

Обрыв не был концом. Он был началом всего.

Стоя на краю своего сияющего пути, глядя в бездонную пустоту, Странник впервые за все это время не ощущал ни растерянности, ни ужаса. Его охватила пронзительная, кристальная ясность. Пропасть не была наказанием за неверный выбор. Она была последним уроком.

Он посмотрел на Сфинкса. Теперь, в свете своего озарения, он видел его по-другому. Это был не тюремщик, не враг и не судья. Это был катализатор. Безжалостный, бесстрастный, но необходимый. Все эти вопросы, все эти испытания были не для того, чтобы загнать его в ловушку, а для того, чтобы заставить его двигаться, думать, быть.

Цель, которую он так жаждал в самом начале — ответы, свобода, смысл — была лишь приманкой. Маяком в тумане. Его свет манил и указывал направление, заставляя сделать первый шаг. Но истинная ценность была не в том, чтобы добраться до маяка. Она была в самом пути, который он прокладывал, двигаясь на его свет. Путь, который заставил его столкнуться с иллюзиями, сделать выбор и, наконец, оказаться здесь, на краю всего, что он создал.

Обрыв означал лишь то, что этот конкретный путь завершен. Цель выполнила свою задачу. Она привела его сюда. А что будет дальше — зависело от нового выбора. Упасть в отчаяние или увидеть в пустоте чистый холст?

Он встретился взглядом с каменными глазами Сфинкса, и в его собственном взгляде больше не было тени сомнения. Он был готов дать последний ответ.

— Цель, — произнес он, и его голос наполнил тишину спокойной силой, — это маяк, который не дает сбиться с курса в темноте. Но свет маяка существует не для того, чтобы до него добраться, а для того, чтобы освещать путь.

Он сделал паузу, глядя в пропасть, которая больше его не пугала.

— Значение имеет путь, освещенный целью.

Впервые за всю вечность на бесстрастном лице Сфинкса появилось подобие выражения. Уголки его губ едва заметно дрогнули, изгибаясь в улыбке, древней, как само небытие, и легкой, как первая мысль.

— Ты свободен, — прозвучал его голос в последний раз.

Исполинская фигура Сфинкса начала растворяться, распадаясь не на туман, а на мириады искорок света, которые устремились в пустоту, чтобы стать семенами новых миров. Сияющий путь под ногами Странника и бездонный обрыв перед ним исчезли тоже, слившись с окружающим пространством.

Он снова оказался в нигде. Но это было уже совсем другое «нигде».

Это больше не была серая, гнетущая тюрьма небытия. Это была первозданная тишина, наполненная бесконечным потенциалом. Холст, ожидающий первого мазка.

Имя «Странник» рассыпалось в прах. Он дал себе новое — Творец.

Он медленно поднял руку — не было ни усилия, ни сомнения, лишь чистая, созидающая воля. Он представил себе свет — не тот, что освещает путь, а тот, что является источником. Теплый, живой, сияющий.

И в центре бесконечной тьмы, в ответ на его мысль, зажглась первая звезда...