Три зёрнышка остролиста

Татьяна Лапшина

Морвилю

Миусская площадь притворялась парком. Кусты орешника, айвы и спиреи коварно захватывали воздушное пространство над асфальтированными дорожками. Да и сама серая корка цивилизации то тут, то там пошла трещинами, которые заполнились травой и мхом. Тоня сидела на лавочке, беспечно вытянув ноги вперед и запрокинув голову к ещё тёплому осеннему солнцу. Жмурилась. Вспоминала, как тут было красиво в конце мая. Когда привычная жизнь уже трещала по швам, но запах сирени обещал мир и спокойствие, а дружеские объятия помогали верить в лучшее.

- Привет!

Тоня вздрогнула, но тут же заулыбалась при виде Маруси. Вскочила с лавки. Приподняла было руки. Казалось, они вот-вот обнимутся, но движение оборвалось. Они стояли друг напротив друга, почти не двигаясь и едва дыша. Тоня в мешковатой толстовке и спортивных штанах цвета голубой ели. Маруся в потёртых зелёных джинсах и радужной индийской толстовке, расшитой наивными цветами и пацификами.

- Всё-таки уезжаете? – голос Тони звучал так тихо, что почти терялся в шелесте лип. Но Маруся услышала и кивнула. Они ещё чуть-чуть постояли. Неподвижные, как древние фотоаппараты, запечатлевали друг друга с огромной выдержкой.

- Пройдёмся?

- Давай.

Ходьба расшевелила разговор. В быстром темпе, словно на марше, дорожка за дорожкой они шагали по площади. Яркие кроссовки мелькали на фоне чёрных чугунных звёзд ограды. Говорили обо всём на свете, как это бывало прежде. О прочитанных книгах и написанных словах. О студентах мужа Маруси и об учёбе мужа Тони. О сложностях новой этики и исследованиях психотерапии. О проблемах урбанистики и нелёгкой жизни каштанов, закованных в асфальт. О прекрасной вьетнамской лапше и тухлых китайских яйцах на ближайшем фудкорте, которые непременно надо попробовать. Но всё больше о новых законах и мобилизации. О пойманных знакомых и людях, лишённых работы. О всём, что любили и что теперь будет разрушено. Чем дольше они говорили, тем меньше оставалось повестки – и времени.

- Ты знаешь, что я хочу сказать. Но боюсь сделать хуже.

- Скажи.

- Я не в праве о таком просить, - голос хрипел будто после долгой простуды.

- Скажи уже!

- Не оставляй меня, пожалуйста.

Обе резко остановились. Повернулись друг к другу и, наконец, увидели слезы, которые какое-то время чертили свои дорожки по скулам к подбородкам. Тут уже обнялись, как, кажется, никогда не обнимались прежде. И снова запечатлевали друг друга. Теперь как пластилин вбирает рельеф ключа. И как пластилин обмякали в тёплых руках друг друга.

- Я так не хочу уезжать! Если бы была хоть маленькая надежда, я бы осталась.

- Можно я заскочу у тебя в туалет?

Дальше они шли медленнее. Переставляли ноги неуверенно и невпопад, продирались навстречу расставанию. Тоня провожала Марусю до дома и уже оставляла её в мыслях, думая о предстоящей работе.

- Мне так жаль мой маленький садик на окне. Его не заберёшь с собой, - сказала Маруся из кухни, чем-то шурша. Хлопнула дверь холодильника. – Вот, возьми.

На ладони Тони оказался холодный зип-пакет с тремя белёсыми зёрнышками внутри.

- Это падуб. Надо было выдержать в холодильнике три месяца, а потом сажать и ждать три года, пока взойдут. Теперь готовы к посадке, но какие три года?! Сама понимаешь. Приглядишь за ними?

- Ты же пришлёшь мне инструкцию, как? – Тоня аккуратно положила пакетик в карман худи. Её уже ждало такси и три года тревожных предчувствий. «Три года, твою мать! Три года, когда не ясно, что будет завтра».