Триаж

Мир Марка Александровича был разделен на две неравные, враждующие между собой территории, и граница между ними проходила по порогу герметичного шлюза операционного блока.

Первая территория — та, что оставалась снаружи, — была огромной, шумной и безнадежно хаотичной. Там, в большом городе, люди жили так, словно их тела были отлиты из титана, а не сотканы из хрупкой плоти и уязвимых сосудов. Они превышали скорость на мокрой от осеннего дождя трассе, глушили стресс дешевым алкоголем, ввязывались в бессмысленные драки и годами игнорировали давящую боль в груди, надеясь, что «само пройдет». Эту часть мира Марк презирал с холодным высокомерием профессионала. Это была зона энтропии, бесконечный генератор случайных поломок, поставляющий ему работу.

Вторая территория была его личным храмом. Тридцать квадратных метров, облицованных светло-зеленим кафелем, где время текло иначе. Здесь температура всегда держалась на отметке восемнадцать градусов, воздух проходил тройную фильтрацию, избавляясь от городской пыли, а случайности были исключены строгим протоколом.

— Давление падает, — голос анестезиолога Паши звучал глухо из-за плотной маски, но даже через слои ткани Марк уловил в нем знакомые нотки усталой обреченности. — Шестьдесят на сорок. Марк, мы его теряем. Там просто живого места нет …

Марк не ответил. Он даже не поднял головы, полностью сосредоточенный на операционном поле, залитом ярким бестеневым светом.

Перед ним на столе лежал молодой мотоциклист. Еще час назад этот парень летел по ночному шоссе, полный жизни и адреналина, а теперь представлял собой сложнейшую задачу по гидродинамике и сопротивлению материалов. Разрыв селезенки, множественные переломы ребер, кровь в легких — всё это было плохо, но решаемо. Настоящей проблемой была сложная, рваная рана брюшной аорты. Система стремительно теряла давление, и насос — сердце — начинал работать вхолостую, перегоняя пустоту.

— Отсос, — тихо, но отчетливо скомандовал Марк, не отрывая взгляда от пульсирующей в глубине раны алой точки.

В его протянутую ладонь мгновенно, с привычной тяжестью лег холодный металл инструмента. Ассистентка Лена знала темп шефа и предугадывала его желания за долю секунды. Она боялась его ледяного спокойствия, и этот страх делал её идеальной — собранной, быстрой, бесшумной.

В эти минуты Марк запрещал себе думать о пациенте как о человеке с судьбой, именем и планами на выходные. Он не гадал, ждет ли парня мать, виноват ли он в аварии или стал жертвой обстоятельств. Эмоции были лишним шумом, помехой в эфире. Перед ним лежал сложный биологический механизм, в котором произошел критический сбой, и его, Марка, задача заключалась в том, чтобы найти поломку и устранить её до того, как система окончательно остановится.

— Марк Александрович, — снова подал голос Паша, и теперь в нем звучала нескрываемая тревога. — Сердце сейчас встанет. Зрачки широкие, реакции нет. Может, хватит? Ткани расползаются под инструментом, там просто не к чему шить. Мы качаем труп.

Марк на секунду замер. Он поднял глаза, и его взгляд поверх очков был тяжелым, лишенным суеты.

— Не мешай, Павел, — произнес он ровным голосом, в котором не было ни злости, ни раздражения, только констатация факта. — Если ты хочешь сдаться — выйди в коридор, сними перчатки и скажи его родственникам, что тебе просто лень возиться. А здесь мы работаем.

Паша замолчал, лишь громко выдохнул через маску, признавая поражение в этом коротком споре.

Марк вернулся к аорте. Края разрыва действительно выглядели удручающе — истонченные, поврежденные ударом, они напоминали мокрую бумагу. Любой другой хирург, возможно, уже опустил бы руки, признав победу энтропии. Но Марк только что вернулся из отпуска, его руки отдохнули, а разум был чист и ясен, как лондонское утро после дождя. Он видел возможность там, где другие видели конец. Он знал, что если собрать этот пазл правильно, если найти точки опоры в хаосе плоти, жизнь можно удержать.

Он протянул руку, и Лена вложила в нее иглодержатель с тончайшей атравматической иглой и нитью пролена 5-0.

Его руки начали свой привычный, выверенный годами танец. Здесь не было резких рывков, только плавные, текучие движения. Прокол иглой — точный, на нужную глубину. Аккуратный стежок. Мягкое, но надежное затягивание узла. Он не просто стягивал края раны, он, подобно архитектору, восстанавливал разрушенную структуру сосуда, создавая новый каркас для кровотока.

— Адреналин, — бросил он, не прерывая работы.

— Ввели, — отозвался Паша, глядя на монитор. — Реакции нет. Марк, это всё. Сердце стоит. Прямая линия.

Звук монитора изменился. Вместо ритмичного писка повис длинный, монотонный, противный гул, возвещающий о смерти. Этот звук мог свести с ума, если вслушиваться в него слишком долго.

— Мы его запустим, — процедил Марк сквозь зубы. — Дефибриллятор. Заряжай.

Он закончил последний стежок. Шов был ровным, герметичным, готовым принять на себя ударную волну крови. Это было маленькое произведение искусства, спрятанное глубоко внутри человеческого тела.

— Разряд.

Тело мотоциклиста дернулось на столе под ударом тока, словно пытаясь сбросить невидимые путы. Все взгляды метнулись к монитору. Прямая линия осталась прямой.

— Еще разряд. Двести джоулей.

Глухой удар. Тишина.

Паша вздохнул и демонстративно посмотрел на настенные часы, собираясь зафиксировать время смерти.

— Рано, — твердо сказал Марк.

Он отложил инструменты и расширил доступ к грудной клетке. Его рука в стерильной перчатке скользнула внутрь, обхватив сердце. Оно было теплым, скользким, но пугающе неподвижным. Ленивый мышечный мешок, который отказался бороться.

Марк начал прямой массаж. Он сжимал сердце ритмично, сильно, навязывая ему свой собственный темп жизни. Это был тяжелый физический труд, но Марк не чувствовал усталости.

«Давай, — мысленно приказывал он. — Я восстановил русло. Трубы целы. Твоя очередь качать. Не смей останавливаться».

Раз. Два. Три.

Монотонный, непрерывный гул монитора заполнял собой всё пространство.

И вдруг под пальцами Марка что-то дрогнуло. Слабый, неуверенный, трепещущий толчок. Словно птица, зажатая в ладони, попыталась расправить крылья.

— Есть, — выдохнул Марк.

Еще толчок. Сильнее. Увереннее.

Гул монитора оборвался коротким, неуверенным писком. Зеленая линия на экране дернулась, изогнулась в высокий зубец, упала и снова взлетела. Ритм, сбивчивый поначалу, начал выравниваться.

Паша замер, глядя на экран с нескрываемым изумлением.

— Синусовый... — прохрипел он, не веря своим глазам. — Давление... сорок... пятьдесят... растет. Марк, это невероятно. Ты его с того света вытащил.

Марк осторожно убрал руку из грудной клетки, убеждаясь, что орган работает самостоятельно.

— Никакой мистики, Павел. Просто физиология. Если сосуды целы, а мозг жив, насос будет качать. Ему просто нужно было напомнить, как это делается.

Он внимательно осмотрел свой шов на аорте. Сосуд пульсировал, натянутый, как струна, но ни одна капля крови не просачивалась наружу. Работа была выполнена отлично.

— Зашивайте, — сказал он ассистентам, отступая от стола и чувствуя, как напряжение последних часов наконец-то начинает отпускать, сменяясь свинцовой тяжестью в ногах. — Удаляйте селезенку и зашивайте. Дальше справитесь сами.

Марк протянул руки вперед, и подбежавшая медсестра стянула с него окровавленные перчатки. Он устало потер переносицу.

— Он выкарабкается? — тихо спросила Лена. Глаза ее сияли восхищением.

— Организм молодой, резервы есть, — ответил Марк, развязывая тесемки маски. — Мозг мы защитили, сердце запустили. Будет жить. А как — это уже вопрос к реабилитологам.

Через десять минут он сидел в ординаторской.

Здесь было тихо и пахло дешевым растворимым кофе. Марк откинулся на спинку потертого кожаного дивана, вытянув ноги. Он смотрел на свои руки — длинные пальцы пианиста, которые только что переписали финал чьей-то жизни.

Дверь приоткрылась, и в ординаторскую заглянул заведующий отделением, Виктор Петрович. В руках он держал две дымящиеся чашки.

— Слышал, ты там чудеса творишь, — усмехнулся он, ставя одну чашку перед Марком. — Пашка вышел белый, как простыня, курит на крыльце, руки трясутся. Говорит, ты труп оживил.

— Пашка любит драматизировать, — Марк сделал глоток. Кофе был дрянным, но горячим, и это сейчас было главным. — Пациент — парень молодой, крепкий. Я просто дал ему шанс, который у него и так был.

Виктор Петрович сел в кресло напротив, расстегивая верхнюю пуговицу халата.

— Ну, с боевым крещением после отпуска. Как съездил, кстати? Не успели еще поговорить толком. Как Лондон?

Марк улыбнулся. Воспоминания о поездке были свежими, объемными и приятными. Они лежали в его памяти аккуратной стопкой ярких фотографий.

— Лондон прекрасен, Виктор Петрович. Дожди, туманы и безумные цены на такси — все как в путеводителях. Но конференция того стоила. Доктор Смит читал лекцию по реконструкции сосудов при тяжелых травмах. Собственно, его метод я сейчас и применил. Если бы не эта поездка, парень на столе, может, и не выжил бы.

— Полезно, — кивнул зав. — А то ты совсем заработался до этого. Вид у тебя был, честно говоря, загнанный. А сейчас — огурец. Глаз горит, спокойный как удав. Отдохнул?

— Отдохнул, — уверенно сказал Марк. — Выспался в отеле, по музеям походил. Британский музей впечатляет, конечно. Знаете, там другой ритм. Спокойнее как-то. Я многое переосмыслил. Понял, что нельзя все пропускать через себя. Мы просто делаем свою работу.

— Золотые слова, — зевнул Виктор Петрович. — Ладно, герой. Иди домой. У тебя смена закончилась, а мне еще работать.

Марк допил кофе, переоделся и вышел на улицу.

Вечерний город встретил его шумом, огнями витрин и сыростью. Это был обычный вечер вторника. Обычная жизнь успешного, уверенного в себе хирурга, который только что вернулся с престижной европейской стажировки и спас человека.

Марк сел в машину, бросив сумку на пассажирское сиденье. Он чувствовал себя целостным. Его прошлое было понятным и логичным: школа, институт, долгие годы практики, заслуженный отпуск в Англии. Его будущее было ясным: операции, спасенные жизни, уважение коллег.

Он включил радио — играл какой-то легкий джаз — и плавно выехал на проспект, вливаясь в поток машин. Мир вокруг был прочным, настоящим и справедливым. И Марк точно знал свое место в этом мире.