Трибунал

Почему учёные никак не изобретут лекарство от рака или вообще от всех болезней? Или средство для бессмертия? Или чтобы обходиться без пищи? И такое прочее, всё вечное, всё для всех и для всеобщего блага.

Да потому что они их давно изобрели. И забыли. Потом ещё раз изобрели, и снова забыли. И много раз вот так, с глубокой древности, на разном уровне развития. И каждый раз забыли.

Это не нужно.

И есть кому им об этом напомнить.

Историческая справка №007-Ω/вечн.

(из архивов Трибунала, уровень доступа «Только для хранителей»)

Вопрос о предельных возможностях человека возник не тогда, когда появились лаборатории, а тогда, когда появились первые ответы, слишком полные, чтобы быть безопасными. Историография ошибочно приписывает утрату великих открытий хаосу войн, пожарам библиотек, эпидемиям чумы или длительным тёмным векам. Это не более чем удобный для массового сознания миф.

Первые задокументированные протоколы контроля относятся к периоду деятельности святой инквизиции, когда стало очевидно: чудо, повторённое дважды и доступное для тиражирования, перестаёт быть божественным промыслом и становится угрозой самой ткани реальности.

Тогда же был сформирован костяк экспертного органа, позднее получившего формальное название «Трибунал устойчивости естественного порядка». Состав оказался на удивление жизнеспособным и с минимальными терминологическими поправками пережил смену эпох, правительств и парадигм.

Пять экспертов представляли — и представляют — пять несущих опор, на которых покоится не столько цивилизация, сколько сама идея человеческого в её текущем, допустимом виде.

Назовем их роли, условно:

Врач — хранитель допустимого здоровья. Его сфера — грань между исцелением и преображением. Он знает, что любая система, лишённая точки отказа, обречена на раковую экспансию.

Священник — хранитель допустимого смысла. Его область — нарратив души. Он понимает, что сюжет без финала превращается в белый шум, а молитва без надежды на ответ — в монолог сумасшедшего.

Финансист — хранитель допустимой ценности. Его инструмент — редкость. Он вычисляет, что произойдёт, когда время, внимание и сама жизнь перестанут быть дефицитными ресурсами.

Чиновник — хранитель допустимого порядка. Его метод — протокол. Он видит мир как сложную, но хрупкую машину, где бессмертная шестернка рвёт весь механизм.

Поэт — хранитель допустимого воображения. Его функция — эстетика ограничений. Он был введён в состав после серии процессов, где решения, безупречные логически, порождали такой экзистенциальный ужас, что сами судьи не выдерживали. Поэт напоминает, что люди принимают не истину, а историю, и даже тюрьма должна иметь сквозняк, пахнущий чем-то иным.

Все открытия, способные устранить Смерть как системное явление (а не отсрочить её на шаг), подлежат рассмотрению в рамках протокола «Вечность-Ω».

Процедура отточена столетиями:

1. Изобретатель изолируется.

2. Его открытие не отрицается и не опровергается — лишь оценивается на предмет «допустимости распространения».

3. Испытания продолжаются, они разрешены исключительно на самом изобретателе (принцип личной ответственности).

4. В случае ошибки — естественный исход признаётся достаточным санитарным решением, материалы и следы открытия ликвидируются вместе с телом.

5. В случае успеха — применяется процедура «Изъятие для вечного хранения».

Формулировка «Изъятие» была принята в середине XX века как наиболее нейтральная и не несущая эмоциональной окраски.

Зал №3. Уровень -7. Наше время.

Комната походила не на зал суда, а на переговорную в штаб-квартире успешной, но не кичащейся своим успехом корпорации. Стеклянный широкий стол, идеально отполированный и холодный на ощупь.

Шесть стульев с эргономичными спинками. Пять — по одну сторону стола. Шестой — напротив. Пятеро уже сидели за столом. Ровный белый свет падал с потолка, не оставляя теней на лицах. Кондиционер издавал едва слышный гул — звук нормальности.

Изобретатель вошёл без конвоя. Молодое, отмеченное усталостью лицо, спокойные глаза. Он сел, когда ему кивнул Чиновник. Никто не представился. Имена здесь были избыточны, оставались только функции.

— Заседание по делу Ω-007-21 объявляется открытым, — голос Чиновника был плоским, как лист бумаги. — Протокол ведётся автоматически, аудио- и биометрический. Время начала зафиксировано.

Врач рассматривал Изобретателя с профессиональной отстранённостью, словно изучал интересный, но не опасный штамм бактерий.

— Подтвердите суть открытия, — сказал он. — Тезисно, без адаптации для популярной науки.

— Это не лекарство и не устройство, — начал Изобретатель. Его голос был твёрд. — Это алгоритм перезаписи клеточных ошибок на основе полного шаблона, сохранённого в эпигеноме. Процесс полной регенерации без накопления повреждений. Без предела Хейфлика. Без спонтанных мутаций.

— Проще, — потребовал Финансист, не глядя на него, просматривая что-то на планшете.

Изобретатель на секунду сомкнул губы.

— Организм самостоятельно и непрерывно возвращается к состоянию биологического возраста в двадцать пять лет. Любое повреждение устраняется в течение часов или дней. Рак, некроз, дегенерация — невозможны. Старость отменена.

Поэт тихо, почти неслышно присвистнул.

— Классика жанра, — пробормотал он. — Все начинают с биологии. Никто не начинает с отмены скуки или бедности.

Священник сложил пальцы домиком. На нём был тёмный костюм, и только тончайшая серебряная цепочка, без креста или другого символа религии на шее намекала на его сферу.

— Вы осознаёте, что отменяете не просто биологический процесс, — мягко спросил он. — Вы отменяете ожидание. Приговор с отсрочкой — это одно. Бессрочные каникулы — нечто совершенно иное. Где в этой системе место для покаяния? Для последнего шанса? Для чуда?

— Я даю чудо каждому дню, — ответил Изобретатель. — Чудо здоровья. Остальное — теология.

— Теология, — кивнул Священник, — как раз и есть наш раздел. Мы отвечаем за приемлемость чудес.

Чиновник пролистал данные на своём экране.

— Вы не публиковали предварительных статей, не искали грантов, не обращались к крупным фармацевтическим компаниям. Почему?

— Это замедлило бы процесс. Потребовались бы испытания на животных, затем на добровольцах, затем фазы… Я обошёл это.

— Незаконно, — констатировал Чиновник.

— Неэффективно с точки зрения рынка, — поправил Финансист, наконец подняв глаза. Его взгляд был взглядом бухгалтера, рассматривающего статью расходов с отрицательной рентабельностью. — Вы не предложили бизнес-модели. Бессмертие как продукт. Кто будет платить? Как выстроить подписку? Что станет драйвером экономики, если ключевой драйвер — дефицит времени — исчезнет?

— Я не продавал воздух. Я хотел дарить жизнь.

— Подарок, который разрушает всю систему обмена, — холодно заметил Финансист, — является актом агрессии.

Врач вернул разговор в практическое русло.

— Побочные эффекты? Документированные.

— На мышиных моделях — ноль. На культурах человеческих тканей — ноль. На мне — положительный эффект. Шрам от аппендэктомии исчез. Миопия скорректировалась. Уровень маркеров воспаления ниже нормы.

— Вы не стареете, — сказал Врач, изучив данные. — Ваши теломеры не укорачиваются, а активно восстанавливаются. Это не лечение патологии. Это изменение определения нормы. Выход за видовые рамки.

Наступила тягучая, густая тишина. Даже гул кондиционера казался поглощённым ею. Поэт облокотился на стол, впервые глядя Изобретателю прямо в глаза. Его взгляд был лишён насмешки, только усталое любопытство.

— Ответьте честно, — попросил он. — В тот момент, когда вы поняли, что это работает… вам не стало страшно? Не от открытия, а от… пустоты будущего?

Изобретатель замер. Маска уверенности дрогнула.

— Было одиноко, — тихо признал он. — Очень.

— Вот видите, — Поэт откинулся на спинку стула. — Трагедия уже началась. А мы здесь, помимо прочего, режиссёры-постановщики. Нам не нужны пьесы без третьего акта.

Священник вздохнул, но не с сочувствием, а с пониманием неизбежного.

— Смерть — не ошибка кода, сын мой... простите, профессиональная привычка... Уважаемый, это пунктуация, а без точек и запятых речь превращается в бессмысленный поток. Без финала — нет и смысла в середине.

— Вы защищаете не души, — резко сказал Изобретатель. — Вы защищаете сюжет.

— Именно, — согласился Поэт. — Читатель должен иметь возможность закрыть книгу. Иначе это не книга, а тюрьма.

Чиновник выпрямился, его движение было механическим, отрепетированным.

— Трибунал удаляется для вынесения решения.

Пятеро встали и вышли в соседнюю, ещё более пустую комнату. Дверь закрылась. Возвратились они ровно через сто восемьдесят секунд. Всё было предрешено ещё до встречи — так случалось всегда, когда открытие было подлинным, а не фальшивкой.

— Решение принято единогласно, — объявил Чиновник. — Открытие признано «Ω-недопустимым» к распространению в любой форме.

Врач продолжил, словно читая инструкцию:

— В соответствии с пунктом 4 протокола «Вечность-Ω», вам предоставляется право продолжить исследования в условиях полной изоляции.

— Испытания, — уточнил Изобретатель.

— Исключительно на себе, — кивнул Врач.

— А если я доведу процесс до абсолютного совершенства? Если я… останусь?

Финансист ответил первым, сэкономив время коллег:

— Тогда вы перестанете быть переменной. Вы станете константой. Вас изымут для вечного хранения.

Священник добавил, глядя куда-то мимо:

— Ради сохранения мира в его текущей, осмысленной форме.

— Ради хорошего, то есть законченного, рассказа, — прошептал Поэт.

Изобретатель медленно поднялся. Его спина была по-прежнему пряма.

— Где? — спросил он односложно.

Чиновник назвал координаты, серию букв и цифр. Это не звучало как приговор. Звучало как адрес.

— Заседание закрыто.

Дверь за изобретателем закрылась беззвучно.

Пятеро остались сидеть. На несколько мгновений воцарилась тишина.

— Иногда мне кажется, — сказал Поэт, глядя на свои руки, — что мы уже не судьи, а просто персонажи в самом длинном и самом скучном романе на свете.

Врач посмотрел на часы, встроенные в стекло стола.

— Пока люди болеют и умирают, — произнёс он, — мы остаёмся необходимостью. Следующее дело?

Чиновник коснулся экрана.

— Женщина, микробиолог из Новосибирска. Утверждает, что создала симбиотическую культуру, полностью заменяющую потребность в пище и сне. Основа — модифицированные митохондрии.

Поэт усмехнулся, но в усмешке не было веселья.

— Ну, хоть не отменила любовь. С этим ещё можно работать.

Ровный белый свет продолжал литься с потолка, бесстрастный и вечный, как будто ничего не произошло. А может, так оно и было.

Инспекция. Цикл 147.

Каждые десять лет Трибунал отправлялся в путь. Это не было прописано в протоколах, но было важнее любого протокола.

Ритуал обновления. Проверка границ.

Они летели на тихом электросамолёте в сторону горной системы, давно стёртой с публичных карт. Пейзаж за окном сменился с зелёного на серо-коричневый, затем на голые скалы цвета старой кости. Посадка на крошечной площадке. Пеший переход по узкой тропе, вьющейся меж валунов. Ни охраны, ни носильщиков. Только пятеро в практичной, немаркой одежде.

Пещеры. Не природные, а вырубленные с инженерной точностью. Каждая с массивной дверью из матового металла, лишённой наружных ручек. Только слот для ключа и маленький экран, показывающий статус: «Объект в контейнере».

Первая пещера.

Чиновник вставил ключ — физический, анахроничный брелок сложной формы. Дверь отошла в сторону с лёгким шипением.

Внутри пахло пылью и тлением, но не разложением. Тело сидело на стуле у стола, склонив голову на сложенные руки, будто уснуло. Мужчина, выглядевший на тридцать. Рядом — аккуратный ряд пустых ампул. На столе — листок: «Ошибка в расчёте энергобаланса. Синапсы начали деградировать быстрее регенерации. Потеря памяти. Бессмысленно».

— Самоубийство, — констатировал Врач, бегло осмотрев тело. — Осознанное. Предпочёл нуль неконтролируемому угасанию разума.

— Логично, — сказал Финансист. — Актив списан.

— Цикл завершён, — отметил Чиновник.

Поэт молчал. Он всегда молчал в первой пещере.

Вторая пещера.

Здесь пахло немытым телом и странной, сладковатой гарью. Человек сидел в углу, что-то бормоча, рисуя пальцем на пыльном полу сложные, повторяющиеся узоры. Он не поднял головы при их входе.

— …и тогда петля замкнётся, понимаете? — его голос был хриплым, взволнованным. — Вечность не линейна, она сферична! Я должен найти точку соединения, я почти нашёл, осталось только…

— Он сошёл с ума, — тихо сказал Священник. — Его богом стал его же невыносимый разум.

— Исход допустимый, — сказал Чиновник. — Продолжим.

Их уход не заметили.

Третья пещера.

Следы борьбы. С кем? Опрокинутая мебель, бурые брызги на стене, давно высохшие. Тела не было. Только кровавый след, уходивший в глубь пещеры, в естественную расщелину.

— Возможно, ушёл искать конец, — предположил Врач. — В прямом смысле. Без карты.

— Травма, несовместимая даже с его жизнью, — сказал Чиновник. — Факт исчезновения фиксируем.

Четвёртая пещера была редкостью.

Там ждали.

Дверь открылась. Внутри было чисто, почти по-домашнему. Книги на полках, стол, лампа. И человек, сидевший за столом и читавший. Он закрыл книгу, встал и кивнул, как старому знакомому. Его лицо было спокойным, глаза — понимающими. И усталыми. Не физически. Экзистенциально.

— Десять лет, — сказал он. — Пунктуально.

— Вы ожидали нас? — спросил Священник.

— Я ожидал проверки гипотезы. Вы — её часть.

— Какой гипотезы? — вступил Финансист.

— Что я совершил ошибку не в биохимии, а в антропологии, — ответил бывший изобретатель. — Я думал, что дарую свободу. Но бессмертие в руках смертного вида — это абсолютная тирания. Тирания бесконечного «завтра», в котором нет места «сейчас». Это убийство желания, ибо зачем желать, если времени бесконечно много? Это конец экономики, религии, искусства… всего, что движимо страхом конца или надеждой на наследие.

Он помолчал, его взгляд скользнул по лицам пятерых.

— Вы не судьи. Вы врачи тяжелобольной цивилизации, которая выбрала свою болезнь как форму идентичности. И я теперь это понимаю.

Поэт сделал шаг вперёд.

— Что вы предлагаете?

— Сохранить болезнь. Но управлять её течением. Не давать ей убить пациента, но и не излечивать полностью. Выбрать тех, кто будет следить за дозировкой. Хранителей симптома.

Врач задал ключевой вопрос, тот самый, что задавался здесь десятки раз.

— Чью роль вы готовы принять? Какую функцию считать необходимой?

Человек обвёл их взглядом. Его пауза была не раздумьем, а выбором.

— Порядок, — сказал он наконец, глядя на Чиновника. — Хаос бесконечной жизни нужно обуздать структурой. Даже если структура — это тюрьма. Без тюрьмы нет и понятия о свободе.

Чиновник, тот самый, что вёл допрос десять лет назад, не дрогнул. Он лишь медленно кивнул.

— Жребий, — произнёс он.

Поэт вынул из кармана небольшой мешочек тёмной кожи. В нём было пять гладких черных камней, неотличимых на ощупь. Он высыпал их на ладонь, затем, по очереди, вложил по одному в руки каждого из пятерых, включая себя. Камни были холодными.

— Активируйте, — сказал он.

Пятеро одновременно сжали камни в кулаках. На мгновение сквозь кожу проступил тусклый красный свет. Они разжали ладони. Четыре камня оставались чёрными. В руке у Чиновника камень светился изнутри слабым, пульсирующим багровым огнём.

Тот, чей жребий выпал, не изменился в лице. Он лишь посмотрел на нового кандидата, на того, кто сидел в пещере десять лет и понял суть игры.

— Вы понимаете условия, — сказал он не вопросом, а с констатацией.

— Полностью, — ответил новый.

— Вы займёте это место. Будете хранить Порядок. Через десять лет вы спуститесь сюда снова. И у вас будет шанс.

— Или понимание, — как эхо, добавил Поэт.

Бывший Чиновник, теперь уже просто бессмертный человек с багровым камнем в руке, молча отдал камень своему преемнику. Затем снял с пальца простой стальной перстень с печаткой, на которой был вырезан символ, похожий на схему алгоритма. Передал и его. Наконец, он кивнул и первым шагнул вглубь пещеры, к креслу у стола.

Новый Чиновник, бывший Изобретатель, надел кольцо. Оно пришлось впору.

Дверь закрылась. Экран над ней мигнул и сменил статус: «Объект в контейнере. Хранитель на месте».

Теперь их снова было пятеро. Таких же, как и десять лет назад, и сто лет назад. Тот же Врач, тот же Священник, тот же Финансист, тот же Поэт. И новый Чиновник, с холодными, понявшими всё глазами.

Они молча пошли назад, к самолёту. Горы молчали. Ветер выл в расщелинах, как одинокий, никому не нужный дух.

— Он продержится? — тихо спросил Священник у Поэта на обратном пути.

Поэт смотрел в иллюминатор на удаляющиеся пики.

— До следующего цикла? Да. А там посмотрим. Возможно, через десять лет он захочет стать Поэтом. Или Врачом. А кто-то из нас захочет сдаться. Круг замкнётся. История продолжится.

— Какая история? — спросил Финансист.

— История о том, как человечество вечно выбирает свою болезнь, — ответил Поэт. — И как пятеро душевнобольных добровольно сторожат двери лечебницы, чтобы остальные не узнали, что они здоровы. Или наоборот.

Самолёт набрал высоту. Внизу, среди безмолвных скал, в своих искусственных пещерах, жили — или просто существовали — те, кто однажды попытался подарить миру вечность. И те, кто понял, что единственная возможная вечность — это вечное возвращение к одному и тому же приговору.

А впереди, в Новосибирске, их ждала женщина, отменившая сон и голод. Будет новое заседание. Новые вопросы.

И, возможно, через десять лет — новая пещера.

И новый камень, что вспыхнет багровым светом в чьей-то ладони.

Система работала. Мир был спасён. Снова.

И снова.