Тринадцатая

В кабине было прохладно, слегка пахло табаком и апельсинами. Вызов был простым, и вот теперь они возвращались на базу.

– Коля, опять в машине курил? – недовольно буркнула Клавдия.

– Так я же проветрил. И апельсинку съел – вон как вкусно пахнет. Будете, девочки?

Коля, флегматичный мужик лет сорока, крутил баранку одной рукой, поглядывая на дорогу, а другой рукой протягивал оранжевый фрукт спутницам.

– Нет, что-то не хочется, – Света, недавняя выпускница медучилища, ещё не привыкшая к ночным сменам, широко зевнула. – Вот что за люди? Не могли сами лекарства ребёнку дать? Обязательно надо было нас гнать в такую даль.

– Вот будет у тебя свой, тогда посмотрим, как будешь вокруг него бегать, – устало улыбнулась Клавдия.

– У вас ведь тоже нет своих… – начала Света, и тут же осеклась, – ой…извините, я не хотела, правда… простите…

– Да перестань, я уже свыклась, – отмахнулась врач. – Кстати, мой бывший тоже в какой-то деревне, говорят, живёт, типа этой Ключёвки – сбежал от долгов. Кредитов понабрал, запил. Дурак и есть дурак, – она покачала головой и тяжело вздохнула.

– Да и фиг с ним! Найдёте себе другого, получше этого…индюка. С другим, чай, получится всё.

– Вот много болтаешь ты, девка, – недовольно хмыкнул Коля.

В этот момент ожила станция:

– Тринадцатая, Центр! Срочный вызов на себя примите, там у вас в Ключёвке. Улица Озёрная, дом 10. Домашние роды, кровотечение. БИТ отправляем, но вы ближе всех.

– Тринадцатая, вызов приняли! Центр, уточните: детская реанимация тоже на выезде? Ребенок родился?

– Да, отправили. Неизвестно что там вообще. Женщина одна дома. Смогла позвонить, потом связь прервалась.

– Ясно.

– Кровотечение послеродовое? Одна? – побледнела Света.

Клава отпустила тангенту, помолчала секунду. Потом повернулась к девушке:

– Света, как приедем, готовь укладку: приём родов, детское всё, кровоостанавливающее. И окситоцин под руку положи, весь, что есть.

Света кивнула, зевоту как рукой сняло.

Коля крутанул баранку, разворачивая машину прямо на гравийке, взвизгнув покрышками.

– Озёрная. Это за теми домами, где мы только что были? – спросил он, вглядываясь в темноту за лобовым стеклом.

– Должно быть там. Давай, Коля, жми. Только аккуратно.

Клава снова нажала на кнопку связи:

– Центр, Тринадцатая. Мы пошли в Ключёвку, на Озёрную. Уточните время до прибытия БИТа.

– Тринадцатая, БИТ вышел пять минут назад. Дорога – минут тридцать, метель. Но там у вас на въезде фура перевернулась, говорят. Дорогу перекрыла. Так что не факт, что они быстро. Держитесь там.

Клава и Коля переглянулись.

– Фура? – переспросил Коля.

– Значит, если что – мы там застрянем, – Клава помолчала. – Но вы держитесь, – усмехнулась невесело. – Ладно, будем работать с тем, что есть. Света, ты как? Готова?

Света выдохнула, сжала пальцами форменную «зимку»:

– Готова, Клавдия Сергеевна. Страшно только.

– Страшно – это нормально. А вот когда не страшно – тогда и начинаются ошибки. Так что бойся, но делай, что я скажу. Поняла?

– Ага.

Машина нырнула в темноту просёлочной дороги. В кабине запахло бензином и холодом из приоткрытой форточки.

Апельсин так и остался лежать на панели – никто к нему не притронулся.

***

Дом нашёлся быстро. Клавдия выскочила из машины, толкнула калитку – заперто. Оторванный звонок болтался на одном проводе.

– Эй, хозяева! Открывайте! Скорую помощь вызывали?

Она поколотила в ворота, но ответа не получила. Ни шороха, ни звука, ни тени в горящем окне.

Коля посигналил – ничего.

На шум выскочила соседка, увидев мигалку, засуетилась:

– Ой, батюшки! А я гляжу, скорая... К Нинке, что ль? Она-то дома должна быть. Да и куда ей с пузом идтить.

– Она нас и вызвала, только не открывает, – с дрожью в голосе пролепетала Света. Она уже собрала всё необходимое и держала в руках укладку.

– Муж её где? – строго спросила Клавдия.

– Юрка-то? А он с утра в город уехал! Мой его видел поддатого на остановке. Так Нинка-то одна дома что ль, выходит?

Клава, больше не обращая внимания на соседку, вернулась к машине:

– Коля, давай, машиной подтолкни ворота. Хлипкие – упадут.

– Ну ты чего, Клава? Кто за порчу машины отвечать будет? – возмутился Николай.

– Я отвечу. Давай, говорю, времени нет, – она со злостью толкнула водителя в плечо. – Скажешь потом, что я заставила.

Света испуганно перевела взгляд с Клавдии на ворота. Коля, продолжая ворчать, развернул «Газель» задним бампером к дому. Машина ткнулась в старые доски ворот, те жалобно хрустнули и повалились.

Двор был завален снегом. Видно, несколько дней не чистили.

– Коля, ты с нами, может помощь понадобиться, – скомандовала Клава. – И штатив захвати.

Проваливаясь в сугробы по колено, бригада добралась до крыльца. Соседка, охая и чертыхаясь, тащилась следом. Дверь в дом оказалась открытой.

– Слава богу, хоть эту выламывать не придётся, – пробурчала себе под нос Клавдия.

Воздух внутри был спёртым. Клавдия втянула его носом, ощутив «рыбный» запах с примесью меди.

Женщина лежала в комнате на полу. Бледная, с закрытыми глазами, с лицом мышиного цвета. Кровь расплывалась под ней липкой лужей. Клавдия метнулась к ней, на ходу сбрасывая куртку. Рядом, прямо в околоплодных водах, лежал ребёнок. Он не плакал.

– Ой, мамочки… – всхлипнула Света.

За её спиной заголосила соседка:

– Нинка! Что же это? Умерла! – и судорожно попятилась в сени.

Коля замер на пороге, отчего она не смогла двинуться дальше и просто крестилась.

– Отставить панику! – крикнула через плечо Клавдия. – Работаем! Света, ребёнка забери, осмотри, пережми пуповину. Обработай. Быстро!

Сама присела на корточки перед женщиной, приложила пальцы к сонной артерии. Пульс есть, нитевидный, частый. Глаза под веками закатились. Руки безвольно раскинуты.

Вглядевшись внимательней в лицо женщины, Клава обескураженно замерла. Неясные эмоции блуждали по её лицу, сменяя одна другую. Через несколько мгновений она решительно тряхнула головой, словно отгоняя ненужные мысли, распрямилась.

– Коля, помоги поднять её с пола.

Николай встрепенулся, подбежала и соседка. Втроём они перенесли женщину на диван.

Света справлялась. Дрожащими руками, но справлялась – перерезала пуповину, пережала, запеленала мальчишку в стерильную простыню из укладки. Он вдруг тоненько, по-комариному, пискнул. Света заплакала, но промолчала.

– Так, – сказала Клава, забирая ребёнка у Светы и передавая его прямо в руки оторопевшей соседке. – Держите. Заверните во что-нибудь потеплей. Ребёнок недоношенный, ему тепло нужно. Сядьте вон там, в углу, и держите. Если посинеет или перестанет дышать – кричите сразу. Но не трясите, не качайте, просто грейте.

Соседка машинально приняла ребёнка, прижала к себе, глядя круглыми глазами то на Клаву, то на женщину на диване.

– Господи, да как же это... А Нинка-то...

– С ней работаем. Сидите тихо.

Соседка кивнула, отошла к шкафу, вытащила то, что первым попалось под руку – тёплую кофту – одной рукой, другой придерживая ребёнка. Наспех завернула его в кофту. Потом села у стены на табуретку, прижала к себе младенца, тихонько причитая и гладя его по голове Тот слабо пискнул ещё раз и затих, пригрелся.

Клава молча стояла над женщиной. В горле пересохло. На мгновенье ей захотелось выйти на улицу, хлопнуть дверью, сесть в машину и уехать. «Пусть сами разбираются…Пусть он сам свою новую жену спасает…Свалил, гад, в город.» Но уже через несколько секунд Клава сглотнула, и ровным голосом сказала:

– Света, давай окситоцин. И физраствор с системой готовь. Коля, набери снег в ведро, у порога стоит.

Коля, схватив ведро, выбежал на улицу и уже через минуту снова был в комнате.

Света трясущимися руками вскрывала ампулы, отбрасывала стеклянные головки в кружку на журнальном столике. Клава натянула перчатки, присела на корточки у дивана.

– Так, матка… – она положила руку на низ живота женщины, надавила осторожно сквозь окровавленную ткань. – Давай, родная, давай, сокращайся.

В комнате повисла тишина, только соседка всхлипывала в углу, прижимая к себе тёплый свёрток, да метель скреблась в стекло.

– Клавдия Сергеевна, окситоцин, – Света протянула наполненный шприц.

– Вазик давай сначала. Зелёный. Вену надо держать.

Клава перетянула руку женщины жгутом – вена была пустая, спавшаяся, едва видная под бледной кожей. Света протянула катетер. Клава попала с первого раза – рука не дрогнула. С легким щелчком игла вошла в вену, в просвете показалась тёмная кровь. Клава сняла жгут, вытащила иглу, оставив гибкую трубочку канюли, заклеила пластырем.

– Подключай систему. Физраствор, побыстрей. И окситоцин через порт потом введешь.

Света, уже чуть увереннее, подсоединила систему к канюле, открыла зажим. Прозрачная жидкость закапала по трубке. Потом, взяв шприц с окситоцином, ввела его через специальный вход на канюле – медленно, считая про себя.

Клава снова положила руку на матку. Массировала осторожно, круговыми движениями, чувствуя, как под ладонью собирается мышечный мешок. Через минуту она надавила чуть сильнее, сверху вниз, в сторону лона, второй рукой придерживая низ живота. Вскоре выплеснулась тёмная кровь со сгустками, а следом, скользнув наружу, вышел послед – целым, тёмно-вишнёвым комом.

– Есть, – выдохнула Клава. – Света, давай в пакет сложим, пригодится врачам.

Света кивнула, сделала всё по инструкции. Руки у неё всё ещё подрагивали, но движения стали расчётливее.

Клава продолжила массаж матки через переднюю брюшную стенку.

– Так, давай сокращайся, давай… – шептала она, словно уговаривая. – Ну же, милая, помоги мне.

Кровь не останавливалась. Клава чувствовала это ладонью – матка под пальцами оставалась дряблой, и тёмная кровь всё сочилась, пропитывая ткань дивана.

– Так, Николай, набери снег в пакет. Заверни в полотенце и положи ей на низ живота. И паспорт её поищи.

Николай, закончив со снегом, бойко ринулся на поиски документа, перетряхивая ящики серванта.

– Есть! Нашёл! Смирнова Нина Андреевна. Фамилия как у тебя, Клав. Надо же – однофамильцы.

– Последнюю страницу смотри.

– Зачем?

– Надо! У Юрика пунктик был всегда – группу крови на последней странице указывать.

– А откуда ты… – Николай вдруг остановился, взглянул на Клаву:

– Это что, твой бывший?

– Да какая теперь разница! – дёрнулась Клава.

Света ошарашенно уставилась на Клавдию, хотела что-то произнести, но только открывала рот, не находя слов.

Соседка ойкнула и прикрыла рот рукой.

– Умереть – не встать, – бормотал Николай, листая страницы паспорта. – Вторая положительная.

– Света, давление.

Света наложила манжету на другую руку женщины, послушала – лицо её вытянулось.

– Семьдесят на сорок…

– Пульс?

– Сто тридцать, нитевидный.

Клава выдохнула сквозь зубы. Физраствор капал, окситоцин введён, послед вышел – но ничего не помогало. Без хирургии не обойтись, но БИТы где-то тащились в метели, а до города обратно ещё доехать надо. Нина не дотянет.

И снова мысль, что вот оно – наказание. Ей, Нинке-разлучнице. За Клавину боль, за слёзы, за потерянные и раздавленные годы. Так ей и надо! Заслужила.

Клава подняла глаза, обвела взглядом комнату: Света с побелевшим лицом, Коля у серванта, соседка с тёплым свёртком на руках. Потом посмотрела на свои ладони в крови, на пустые вены Нины. Выругалась про себя. Матом, длинно.

– Группа крови у кого какая? – спросила она ровно.

Все трое уставились на неё.

– Чего? – не понял Коля.

– Группа, спрашиваю, крови. У меня вторая положительная. Если она дождётся врачей – перельют. Но она не дождётся без крови уже сейчас. У кого ещё какая?

Света побелела:

– Вы что… прямое переливание? Клавдия Сергеевна, так же нельзя… риск, нормативы…

– А не перелить – она умрёт через полчаса, – оборвала Клава и сурово посмотрела на девушку.

– Третья, – промямлила та.

– Коля?

– Первая, – растерянно протянул он.

Клава повернулась к соседке. Та испуганно замотала головой:

– Ой, девоньки, я не знаю…

– Значит, я, – Клава уже снимала перчатки. – Света, готовь систему для переливания, найди переходник, если есть. Спирт, вату, жгут. И шприцы доставай. Все, какие есть в укладке.

– Клавдия Сергеевна, – Света схватила её за рукав, – у вас давление упадёт, вы сами потеряете сознание…

– Потом отдохну. Делай.

Коля наполнил ещё один пакет снегом, сменил тот, что подтаивал на животе женщины. В комнате пахло железом, спиртом, потом.

– Николай, разложи стол. Лягу на него.

Водитель не мешкая, подтащил стол к дивану, развернул створки стола, выдвинул распорки:

– Выдержит, надеюсь.

— Так. Работаем конвейером.

Клава села на край дивана, где лежала роженица. Та была уже серая, с открытым ртом, дышала редко, со всхлипом. Кровь под ней всё ещё сочилась, хоть и медленнее – снег держал матку в холоде, заставлял сокращаться. Но объём был потерян критический.

– Сперва Нина. Систему подключишь к её трёхходовику, один вход оставишь свободным, под шприц. Потом ставим мне тоже зелёнку. Поняла?

Света кивнула. Руки уже не тряслись – страх ушёл, осталась работа.

– Готово, – выдохнула Света. – Теперь вам.

Клава осторожно забралась на стол. Света перетянула ей левую руку жгутом выше локтя. Клава сжала кулак. Вена вздулась, синяя, хорошая. Место укола обработали йодом, потом спиртом. Канюля вошла с первого раза. Из неё толчками, в ритм пульса, ударила тёмная алая кровь. Света быстро прикрутила заглушку, зафиксировала канюлю пластырем.

Клавдия вытянула левую руку вдоль тела, чтобы не мешала. Глаза закрывать нельзя – надо контролировать себя, но не двигаться. Её задача – только отдавать кровь. «И командовать парадом,» – усмехнулась она про себя. Всё остальное делают другие.

В углу громко выдохнула соседка, что сидела беззвучно всё это время:

– Господи, спаси и сохрани, – и шёпотом начала читать молитву.

– Коля, – обратилась к водителю Клава, – твоя задача – промывка. Берёшь у Светы пустые шприцы, набираешь в них физраствор, болтаешь, чтобы смыть остатки крови, и подаёшь обратно чистые. Руки вымой и обработай. Всё ясно?

– Ясно, – Николай быстро сгонял в ванную, обработал руки спиртом и уже скоро стоял рядом со Светой с флаконом физраствора и стопкой шприцев. Девушка прополоскала шприцы гепарином.

– Света, начинай. Первый.

Света сняла заглушку с канюли Клавы, взяла чистый шприц, подсоединила напрямую без иглы, конус в конус, потянула поршень. Тёмная кровь потекла в шприц. Света считала про себя: пятнадцать секунд, двадцать – полный. Двадцать миллилитров. Отсоединила, повернулась к Нине, воткнула полный шприц в свободный порт, открыла краник и медленно, за тридцать секунд, ввела кровь в вену. Как только шприц опустел, отсоединила его, сунула Коле:

– Мой.

И сразу пальцем повернула рычажок трёхходовика, открывая доступ физраствора из системы в вену женщины. Впрыснула пару миллилитров – промывка, чтобы канюля не забилась сгустком.

Коля уже тряс шприц с физраствором, сливал розовую воду в ту же кружку на журнальном столике, набирал чистый раствор, полоскал снова. Потом подал Свете чистый, прозрачный шприц.

Света взяла его. Продула гепарином. Подсоединила к канюле Клавы – второй пошёл.

Клава лежала неподвижно, смотрела в потолок. Чувствовала, как из руки уходит тепло. Главное – не дёргаться, не мешать. Рука вытянута, вена работает.

Второй шприц перекочевал к женщине. Введён. Промывка. Коля подал чистый. Третий.

В комнате стало тихо. Только слышно было, как дышит женщина – реже, ровнее, и как Коля сливает раствор в кружку, как Света считает про себя секунды, как соседка бормочет молитвы.

Четвёртый. Пятый.

Клава почувствовала, что в глазах темнеет. Сжала зубы. Рука, из которой брали, онемела до плеча. Кровь пошла медленнее – вена устала. Клавдия начала работать правым кулаком: сжать – разжать. Света набирала пятый шприц почти сорок секунд, с напряжением. Ввела женщине.

Коля подал шестой шприц.

– Клавдия Сергеевна, – тихо сказала Света. – Может, хватит?

– Продолжай.

Шестой пошёл. Кровь еле цедилась. Света набирала долго, мучительно. Потом седьмой. Восьмой.

– Меняй! – крикнула Клава Николаю. – Этот в мусор, давай новый!

Коля выхватил у Светы шприц с нитями, бросил в пакет, подал новый, чистый.

– Давай новую зелёнку в другую руку, – упрямо сказала Клава, медленно переворачиваясь другим боком.

– Клавдия Сергеевна! – начала было Света, слёзы побежали по её лицу. Но Клава рявкнула на неё:

– Хватит истерить! Работай!

Света утёрла слёзы. Сменили канюлю, шприцы. Продолжили. Снова замена.

Голова кружилась, в ушах шумело. Клава слышала, как Света считает пульс, как Коля переминается с ноги на ногу.

– Сколько? – бессильно спросила Клавдия.

– Двадцать четыре по двадцать. Почти пятьсот.

– Хватит. Смотри на неё.

Света промыла канюлю женщины, закрыла краник. Посмотрела на роженицу. Та глубоко вздохнула. Раз. Другой. Веки дрогнули. Открыла глаза. Мутные, ничего не понимающие, но живые. Зрачок сузился на свет.

Света всхлипнула, утёрла глаза рукавом.

– Приходит в себя. Только бы БИТы скорее, – прошептала она.

За окном по-прежнему выла метель, но теперь в её завываниях чудилась не угроза, а усталость. Клава сползла со стола на пол, села у дивана, положила руку на лоб Нины – холодный, но уже не ледяной.

– Жить будешь, – сказала она тихо. – Дурак твой Юрка… Но ты живи. Хотя бы ради сына своего, – она кивнула на соседку с ребёнком.

В углу соседка тихонько покачивала свёрток, продолжая молиться. Ребёнок посапывал, сморщенный, красный.

Нина попыталась двинуться. Света прижала её к дивану.

– Лежи. Всё хорошо, – сказала Клава, не поворачивая головы. – Мальчик у тебя. Живой.

В этот момент за дверью зашумели. Коля рванул открывать. Вошли врачи из реанимобиля.

Клава узнала в одном из них Алексея, реаниматолога, что работал с ней в те же смены и настойчиво пытался ухаживать. Она выдохнула и закрыла глаза. Руки висели плетьми, в глазах плыло, к горлу подкатывала тошнота.

Она только бросила взгляд на женскую руку с канюлей, показывая, что доступ есть.

Алексей всё понял мгновенно. Подошёл, глянул на трёхходовик, на систему, на Клаву. Спросил отрывисто:

– Сколько?

– Четыреста восемьдесят, – ответила Света.

– Ты рехнулась? – набросился он на Клаву. – Какого хрена ты творишь? Зелёнку ей не вынимайте, – сказал уже своей медсестре, кивнув на Нину. – Какая группа?

– Вторая, – всполошилась Света.

– Гемакон, вторая положительная. Пусть капает, давление поднимем. Клавдии Сергеевне тоже капельницу с физраствором. Да шевелитесь!

Клава больше не слушала. Она проваливалась в темноту, но сквозь неё слышала, как суетятся вокруг, как перекладывают женщину на носилки, как Света говорит: «Тихо, тихо, мамочка, всё хорошо. Вот и сыночек ваш тут, в другой машине поедет».

Потом чья-то рука сунула Клаве под нос ватку с нашатырём, и она закашлялась, открывая глаза. Николай стоял рядом на коленях, держал её за плечо.

– Всё, Клава, увезли. На носилках до машины, а там с ветерком. Как фуру оттащат, мы тебя повезём.

Клава кивнула и снова закрыла глаза. В голове было пусто и звонко. И одно только чувство осталось – тяжёлое, светлое, странное. Чувство свободы. От прошлой жизни, от Юрика, от собственных воспоминаний.

– Выпейте пока чаю, доктор. С сахаром, – соседка уже подсуетилась и вскипятила чайник.

– Я сейчас домой сбегаю, принесу поесть. У меня суп есть и картошка жареная, – соседка накинула шубейку и убежала.

– Все живы, значит, – Клавдия медленно приподнялась с пола, Николай помог ей сесть, придержал под руку, в которую был вставлен катетер с капельницей.

– Вот вы, Клавдия Сергеевна! – неожиданно взорвалась Света. – Вот вы с чего решили, что всё можете? Вот вы сами бы попробовали так…Я чуть не поседела. А вы…а вы…

Света кинулась к Клаве, порывисто обняла её и заплакала навзрыд.

– Ничего, девочка, ничего. Поплачь. Ты молодец сегодня. Ты самый главный сегодня человек – ты всех вытащила. Ты молодец, – Клава гладила девушку по спине. Николай часто заморгал, вытащил сигарету и вышел за двери.

***

Через неделю

В приёмном покое было тихо. Редкие вызовы. Метель наконец утихла. На базе царила ленивая тишина.

Клава сидела за столом, обхватив ладонями горячую кружку с чаем. Света напротив задумчиво жевала печенье, а Коля развалился на продавленном диване с газетой.

– Клавдия Сергеевна, ну как вы себя чувствуете? – Света уже в десятый раз за смену завела старую пластинку.

– Жива, как видишь, – Клава усмехнулась в кружку. – Анализы сдала – всё в норме. Организм, он, знаешь, крепче, чем мы думаем.

– А я до сих пор вздрагиваю, – призналась Света. – Ночью проснусь – и стоит перед глазами: Нина эта на полу, ребёнок и кровища...

– Пройдёт, – Клава отхлебнула чай. – Со временем всё проходит.

Дверь распахнулась, впуская холодный воздух из коридора. На пороге стоял мужчина – высокий, осунувшийся, с трёхдневной щетиной и красными глазами. Куртка нараспашку, шапка в руках.

Коля опустил газету. Света замерла с печеньем у рта.

Мужчина шагнул в комнату, и вдруг, не говоря ни слова, рухнул на колени прямо перед Клавдией. Прямо в грязные следы от ботинок, на кафельный пол.

– Клава... Клавдия... – голос его срывался, он всхлипнул, уткнувшись лицом в её колени. – Прости... Прости меня, дурака... Спасибо тебе…Если бы не ты... Если бы ты не...

Он замолчал, плечи его тряслись.

Клава сидела неподвижно, глядя на макушку бывшего мужа, на пробивающуюся седину. Потом медленно, очень медленно, положила руку ему на голову. Погладила раз, другой.

– Встань, – сказала тихо. – Не надо на коленях.

– Я не могу... – он поднял мокрое лицо. – Клава, я жить теперь не знаю как... Нинка в больнице, сына пока на кормление не приносят, врачи говорят, если б не ты, никого бы не было... И Нинка знает, что ты... И я знаю... Как мне теперь с этим жить?

Клава помолчала. В комнате было слышно, как за перегородкой гудит холодильник и как Света задержала дыхание.

– Не надо меня благодарить, – сказала Клава ровно. – Это моя работа.

Она убрала руку с его головы, посмотрела в окно.

– И не ради тебя я это делала, Юра. И даже не ради Нины. – Она перевела взгляд на Юрика, и в глазах её не было злости, только печаль. – Ребёнок-то ни в чём не виноват – ни в твоих долгах, ни в моих слезах, ни в том, что вы там с Ниной... Ради него. И всё.

Юрик замер, глядя на неё снизу вверх.

– Иди, – сказала Клава. – Домой иди. Жить по-человечески начни – самая лучшая мне благодарность.

Он кивнул, утирая лицо рукавом. Поднялся с колен, шатаясь, как пьяный. У двери обернулся, хотел что-то сказать, но Клава уже отвернулась к столу, перебирая фантики от конфет.

Дверь закрылась.

В комнате повисла тишина. Николай демонстративно зашуршал газетой, делая вид, что ничего не случилось. Света смотрела на Клаву круглыми глазами.

– Клавдия Сергеевна... Это он самый? Бывший?

Клава кивнула, помешивая ложечкой чай.

– А вы его... простили?

Клава долго молчала. Потом отхлебнула чай, поморщилась – остыл.

– А это уже неважно, Света. Простила – не простила... Он теперь не мой. И никогда больше не будет. И слава Богу. А я теперь – своя.

Она встала, вылила остывший чай в раковину.

– Пойду пройдусь. Что-то душно.

Она вышла в коридор, прошла мимо пустых кабинетов, остановилась у окна. За стеклом – белый, чистый снег, яркое солнце, редкие прохожие. Жизнь шла своим чередом.

– Клава.

Она обернулась. Алексей стоял с двумя стаканчиками кофе из автомата.

– А я тебя ищу. Держи, – он протянул ей кофе. – Ты с молоком вроде любишь.

Она взяла стаканчик, улыбнулась краешком губ:

– Спасибо.

Алексей помолчал, глядя на неё внимательно, серьёзно.

– Я всё думал... Ты как вообще?

– Нормально, – она пожала плечами и отпила кофе.

Алексей кивнул, тоже отпил кофе. Ещё помолчали. Потом он вдруг шагнул ближе, заглянул в глаза.

– Клав, я вот что хочу сказать. Ты меня знаешь уже полгода, я к тебе подкатывал, ты отмахивалась. Я понимаю – у тебя своё, у меня своё. Но когда я в той комнате увидел, как ты лежишь на полу, бледная…– он перевёл дыхание. – Короче, я к чему…

Он не успел закончить – Клава поперхнулась кофе, закашлялась. Алексей похлопал её по спине, не давая увернуться.

– Не надо, Лёш, – Клава смотрела на него, и в её груди что-то странно щемило: и больно, и тепло.

– Лёш, ты хороший, правда, – пауза затянулась. – Но не надо. Прости.

Она сунула ему обратно стаканчик. Алексей остался стоять, молча глядя ей вслед.

В комнату отдыха она вернулась одна. Коля глянул на неё, хмыкнул и уткнулся в газету. Света сначала вытаращилась, а потом расплылась в такой счастливой улыбке, что Клава не выдержала:

– Чего лыбишься? Лучше чайник поставь.

– Ага! – Света подскочила, будто только этого и ждала.

Клава опустилась на свой стул. Николай зашуршал газетой громче.

– Ну что? – Света села, нетерпеливо заёрзала.

– Что? – непонимающе посмотрела не неё Клава.

– Ну, Алексей Борисыч? Сделал вам предложение?

– Какое предложение, Света? Что за глупости!

– Ну он заходил, весь такой загадочный. Я подумала, что он…

Клава пытливо взглянула на Николая.

– А я ничего не вижу, – буркнул водитель из-за газеты. – Я вообще слепой. Глухой. И не здесь.

Клава засмеялась. Легко, свободно, как не смеялась давно.

На столе закипал чайник, за окном кружились снежинки.

– Кстати, возьми-ка. С того раза так и лежал в машине, – Николай потянулся к куртке, вытащил из кармана оранжевый шар.

– А давай, почищу, – Клавдия выхватила из рук водителя апельсин. Почистила, поделила на дольки. – Ну что, тринадцатая? Хватит нам неприятностей. Угощайтесь! Всем по кусочку счастья.