Тринадцатое колено

(«Молот» — прозвище короля Филиппа IV Красивого (Филипп le Bel), но звучит угрожающе и по-французски: Le Marteau).

Пролог

Ноябрь 1307 года. Тампль, Париж.

Смертельный холод предрассветного часа впивался в камни могучей крепости, стоявшей особняком в северо-восточной части Парижа. Тампль — не просто замок, а символ. Символ силы, недосягаемой для королей и князей церкви. За его стенами, толщиной в пятнадцать футов, хранились несметные сокровища половины христианского мира, а в его неприступных башнях вершилась судьба целых королевств. Здесь, в сердце своего могущества, Великий Магистр Ордена бедных рыцарей Христа и Храма Соломона Жак де Моле чувствовал себя в полной безопасности. Как и все его братья.

Этой ночью сон не шел к Магистру. Он стоял у узкого бойничного окна в своих покоях, всматриваясь в спящий, окутанный туманом город. Прошло всего несколько недель с того дня, когда по всему королевству были опутаны железной королевской волей его братья. Аресты, проведенные с устрашающей синхронностью, потрясли устои Европы. Но здесь, в Тампле, они все еще были под защитой Папы. Здесь они были неприкосновенны. Филипп, этот красивый, холодный король, не посмеет поднять руку на саму Церковь Христову. Так думал де Моле. Так думали они все.

Он провел рукой по лицу, ощущая грубую кожу и морщины, прорезанные годами в Святой Земле, пылью пустынь и заботами управления великим Орденом. Семьдесят лет! Он отдал Ордену всю свою жизнь, видел его славу и его постепенное угасание после потери Акры. Но никогда — никогда! — он не чувствовал такой гнетущей тревоги. Это была не страх физической угрозы, а нечто большее — предчувствие конца. Конца великой эпохи.

Внезапно снаружи, со стороны главных ворот, донесся шум. Сначала приглушенный, словно отдаленный гул, он быстро нарастал, превращаясь в оглушительный грохот. Лязг железа о дубовые створки, приглушенные крики, топот десятков ног. Де Моле нахмурился, подойдя к окну ближе. Такого наглого нарушения покоя Тампля он не припомнил.

Дверь в его покои с грохотом распахнулась. В проеме, запыхавшись, с лицом, побелевшим от ужаса, стоял молодой сержант ордена. Его плащ был наброшен наспех, а в широко раскрытых глазах читалось неподдельное, животное смятение.

— Магистр! — выдохнул он, едва переводя дух. — Ворота… Они ломают ворота!

— Кто? — голос де Моле прозвучал спокойно, но ледяная струя пробежала по его спине. — Кто смеет?

— Королевские стражники! Их сотни! Возглавляет сам Ногаре!

Жак де Моле замер. Гийом де Ногаре. Правая рука короля, его верный пес, юрист-выкрест, чья ядовитая злоба и ум были направлены на уничтожение всех врагов короны. Его появление здесь, у ворот Тампля, означало только одно — король отбросил все условности. Папская булла, неприкосновенность, закон Божий и человеческий — ничто не имело больше значения.

Магистр двинулся к выходу, его движения были резки, но полны достоинства. Он не побежал. Он пошел навстречу своей судьбе, как и подобает Великому Магистру Храма. По каменным, холодным ступеням он спустился во внутренний двор, где уже царил хаос.

Картина, открывшаяся его глазам, была surреалистична и ужасна. Ворота, которые считались одними из самых надежных в Европе, были выломаны. Через пролом хлынула темная река. Но это была не река вражеских солдат — это был поток стали и алых плащей. Стражники короля Франции.

Они действовали с чудовищной, отлаженной эффективностью. Не было яростных криков, не было осадных орудий против своих. Был тихий, методичный ужас. Отряды стражников расходились по заранее известным маршрутам, захватывая ключевые точки — арсенал, казначейство, конюшни, башни. Другие грубо хватали появляющихся на шум рыцарей и сержантов, многие из которых выбегали полуодетыми, с заспанными лицами, не понимая, что происходит.

Их уверенность была столь полной, что смятение было вдвойне горше. Эти люди, привыкшие диктовать условия императорам, не могли поверить, что их просто арестовывают, как последних преступников. Они пытались возмущаться, ссылаться на свой статус, на папскую буллу, но в ответ получали лишь тупой удар рукояткой меча в спину или грубый окрик. Цепи. Они сковывали запястья тех, чья доблесть была легендой.

И в центре этого ада, словно его дьявольский полководец, стоял он — Гийом де Ногаре. Невысокий, тщедушный, в черном одеянии клирика поверх кольчуги, он казался хищной, ядовитой птицей. Его глаза, холодные и пронзительные, выискивали в толпе лишь одну цель. И он нашел ее.

Их взгляды встретились через весь двор. Взгляд рыцаря, прошедшего крестовые походы, и взгляд законника, знающего лишь силу пергамента и королевского указа. Взгляд обреченной власти и взгляд новой, рождающейся в предательстве и жестокости.

Ногаре сделал несколько шагов вперед, его тонкие губы тронула едва заметная улыбка торжества. Он не кричал. Он говорил четко, ясно, и его голос, металлический и безжалостный, резал предрассветную тишину, как нож.

— Жак де Моле, Великий Магистр ордена Храма! — произнес он, и каждое слово падало, как отдельный приговор. — Именем его величества Филиппа, короля Франции, милостью Божьей, и по долгу моей службы, я обвиняю вас и весь ваш орден в страшных преступлениях против веры и короны! В отречении от Христа, в идолопоклонстве, в содомии и в ереси! Сложите оружие и подчинитесь правосудию короля!

Наступила мертвая тишина. Даже королевские стражники замерли. Все смотрели на старого Магистра. Казалось, сейчас он изречет слово, и стены Тампля рухнут на головы этих нечестивцев.

Де Моле выпрямился во весь свой немалый рост. Его седая борода, его властное лицо, испещренное морщинами, — в нем все еще было величие.

— Это безумие, Ногаре! — прогремел его голос, собравший в себе всю ярость и боль. — Вы совершаете величайшее кощунство! Орден Храма подвластен лишь Святому Отцу в Риме! Никакой светский правитель не имеет над нами власти! Вы и ваш король навлекаете на себя гнев Господень!

— Власть короля простирается на всех его подданных, — парировал Ногаре с ледяным спокойствием. — Даже на тех, кто забыл о своем долге и предал Бога. Цепи.

Это было последнее слово, которое он произнес в ту ночь. Четверо стражников в алых плащах двинулись к де Моле. Он не сопротивлялся. Он позволил им набросить на свои руки тяжелые, холодные, грубо сработанные железные цепи. Сквозь просмоленную кожу и мышечную память воина он ощутил ледяное прикосновение металла. Это был не просто арест. Это было низвержение. Падение всего мира, который он знал.

Его повели через двор, мимо его братьев, таких же униженных и окровавленных. Он видел их глаза — в них читался не страх, а полная, абсолютная потерянность. Как? Как самый могущественный орден христианского мира, опора тронов и алтарей, мог в одну ночь оказаться поверженным, опозоренным, закованным в цепи по воле одного человека? По воле того, кого они называли своим королем?

Его затолкали в повозку, и деревянный щит захлопнулся, погрузив его в полную тьму. Снаружи доносились крики, плач, лязг оружия и торжествующие голоса стражников. Повозка тронулась с места, увозя его из его дома, его крепости, его мира.

Жак де Моле, Великий Магистр Ордена Храма, сидел в смрадной темноте, ощущая леденящий холод железа на своих запястьях. И в этот миг, сквозь гнев и humiliation, к нему пришло не чувство, а знание. Ясное и неоспоримое, как удар меча.

Это было только начало. Начало конца. Не только для него, не только для Ордена. Но и для того, кто сегодня праздновал победу. Для короля. Для его рода. Для всей Франции.

И тогда, в кромешной тьме, старый воин впервые за долгие годы прошептал молитву. Но это была не молитва о спасении. Это было обещание. Обещание мести, которое должно было пережить его самого, железо королевских темниц и даже саму смерть.

А снаружи по мокрым от ночной влаги улицам Парижа медленно полз рассвет. Кроваво-красный.