Триодей

Пронзительный, всепоглощающий шум. Звон, писк, шипение — какофония, в которой отчетливее всего звучит тук-тук-тук — стук моего сердца.

Я смотрю на руки. Они в крови и дрожат. Взгляд застилает пелена — слезы, пыль, гарь, дым. Пытаюсь сосредоточиться. Разгрузка. Жгута нет — лямка порвана. Ног… ног тоже нет. Долго, слишком долго смотрю на то, что от них осталось.

Боли нет.

Но есть страх — липкий, мокрый, ледяной. Он сжимает сердце. Тук… тук… — звук становится глуше, медленнее.

Где-то вдалеке, метрах в пятистах от моей воронки, гулко бьют ракеты. Почему я еще жив?

Моргаю. Кто-то кричит. На той стороне, возле покореженного металла, мелькают люди. Наши. Форма, шевроны… Меня несут.

Снова руки. Шум. Стук сердца.

Моргаю.

Свет. Много света. Над ним — маска. Белая, медицинская. Значит, еще есть надежда.

На что?

Тук… тук…

Моргаю.

Снова свет. Солнце. Окно. Ветер. Шум уже другой — шелест, перестук, воробьи. Где-то между ними — звон. И снова этот тук-тук.

Руки. Мои руки — грубые, в порезах, с загаром от пороха. Нет ног. Только руки.

Горько. Обидно.

Тук… тук…

Писк. В пальцах — телефон. Сообщение.

Алена?

Да, знаю ее. Пишет, хотя не виделись со времен выпуска. Писк становится громче. Сердце бешено колотится — тук-тук-тук-тук!

Моргаю.

Текст. «Почему не отвечаешь?»

Пишу: «Не мог.»

Зачем оправдываюсь?

Она настаивает. Моргаю.

Я в машине. Рядом — Алена. Просила встречи. Говорит, нужен специалист. Обещала профессору надежного человека.

Согласился?

Сердце стучит уже не так сильно.

Смотрю на нее. Красиво. Но лицо холодное, отрешенное. Почти безжизненное.

Почему?

Моргаю.

Мертвая?

Как?

Снова руки. Шум. Шипение. Скрежет.

Стук.

Радио? Почему я подумал о нем?

Где профессор?

Почему Алена не двигается?

Почему мои руки прозрачные?

Квантово-релевантный эффект? Откуда вспомнил?

Кристаллы. В дымке геля-конденсата вижу искорёженную пластину чипсета ФВМ. Это я собрал.

Чувствую тепло. Мое.

Шум. Стука почти не слышно — только треск.

Иду от машины. Тело очень легкое. Шаг. Еще шаг.

Как? У меня же не было ног.

Смотрю вниз.

Туман. Все ниже пупка — белый, плотный. Как там, на войне. Только без запаха.

Оглядываюсь.

Профессор. Его глаза широко распахнуты, рот открыт. На лице — гримаса ужаса. Смотрит вперед.

Куда?

Поворачиваюсь.

Она. Лежит, как сломанная кукла. Неестественно, жутко. Осколки. Кристаллы. Дым.

Шум нарастает. Скрежет. Прям как тогда.

Только тук… тук… — все глуше.

Прохожу мимо профессора.

Дверь. Металлическая, толстая. Закрыта.

Прошел насквозь?

Табличка:

Лаборатория кафедры «Реляционной квантовой механики»
Руководитель: профессор Фёдоров Николай Федорович
Ассистент-механик: аспирант Дубин Юрий Михайлович
Лаборант: аспирант Осипова Алёна Михайловна

Звук резко обрывается.

Только звон разбитого стакана, эхом раскатившийся по пустоте.

Тзыы… тзыы…

Металлический колокольчик. Звонок.

Вырывает меня из глубины.

Звон будильника врезался в сознание, как нож. Резкий подъем. Мокрая простыня прилипла к спине. "Дерьмо..." — мысль пронеслась автоматически, пока я с трудом отдирал веки. Вставать в такую рань...

Чертов сон. Опять этот проклятый сон.

Почему именно я? У всех, кажется, всё в порядке — только не у меня. Хорошо хоть не в казарме. Дом пуст, никто не видит, как я ворочаюсь по ночам. Но зато я слышу.

Шёпот. Он здесь. Рядом. В углу комнаты, за спиной, в складках шторы — неважно. Главное — держать его под контролем. Тогда всё будет в порядке.

Я поднялся, босые ноги коснулись прохладного пола. Ванная. Зеркало. В нём — чужое лицо. Молодое. Мне шестнадцать, скоро семнадцать. По меркам этой реальности — уже взрослый, самодостаточный. Мужчина. Офицер.

Проклятый сон. Проклятый шёпот. Почему только у меня такие глюки — воспоминания о прошлой жизни? Закрыл глаза. Я помню, каждой клеточкой своего мозга, кто я: солдат, оператор РЭБ, ветеран войны, а также аспирант кафедры «Реляционной квантовой механики» — Дубин Юрий Михайлович. Открываю глаза, хмыкнул — не показалось: из зеркала на меня смотрел другой человек — зеленоглазый шатен с резкими чертами и лёгкой щетиной, которая в будущем превратится в аккуратную эспаньолку, вроде той, что носил в своё время Атос из известного фильма.

Теперь я асессор, по паспорту — Дубин Юр, что очень символично, учитывая мою прошлую фамилию и имя. Отчества нет, и дело даже не в том, что я сирота и найден был ребёнком в одном из разломов. Тут в принципе многое поменялось, и отчество было предметом дворянского родового статуса: есть род — есть отчество. Оно давалось по линиям: старшая, основная — значит, у всех её отпрысков будет отчество от главы этой ветки; боковая — значит, носишь отчество главы боковой ветви.

Но это всё мелочи по сравнению с тем, что я эфирный мастер. Как здесь, в местах, где родился новый я, принято называть вычурно, по-старославянски — ведунами или ведьмаками. Да-да, именно так. Эфир изменил Землю, или она тут была всегда такая? Ведь я до сих пор не понимаю, оказался ли я в будущем или в параллельной вселенной.

Надо завязывать с рассуждениями. Кофе. Надо срочно выпить кофе. Крупные шарики с кофейно-ванильным запахом с шумом перетирались в молотилке. В моей реальности кофе выглядел иначе. Кипяток, пар, терпкий аромат. Газета лежала на столе, как всегда — почтальон аккуратно подкладывал её каждое утро. "Алтайский вестник". Пока пил, пробежался глазами по заголовкам — ничего интересного.

Вкус странный, но приятный. В этой реальности кофе рос на деревьях прямо в Сибири — фиолетово-оранжевые плоды, похожие на мушмулу. Только косточки после обжарки давали тот самый знакомый вкус с ванильным послевкусием.

Тихое урчание мотора за окном.

Миша.

Зис-101А, точь-в-точь как в музеях моего времени, только компактнее, и называется Кречет от концерна УПК - Уральский Паровозный Комбинат. Корнет Родионов высунулся из окна, помахал рукой.

— Здравия желаю, товарищ командир, опять ночные бдения или новая мода на чёрные тени под глазами?

Миша, как всегда, держал свой фирменный баланс между уставным официозом и дружеским подкалыванием. За два года службы — от курсантских поисковых групп в горах Новой Земли, где за зубчатыми пиками лежала колючая серая гладь Сибирского моря, — я привык к этой его двойственности: сегодня он весельчак и балагур, а завтра — угрюмый философ. Наш «Есенин».

Пока я, уложившись в привычные десять минут, собирался, он лениво развалился на сиденье своей машины и допивал кофе. Я был старшим в группе, универсалом, с одинаковой легкостью работавшим и с оперативными сводками, и с силовыми зачистками. Миша же был нашим специалистом по «решению вопросов» — если что-то требовалось взорвать, подавить или уничтожить, это было к нему. Правда, в этой реальности порох вел себя капризно: взорвать склад — пожалуйста, но контролируемый выстрел в стволе был почти невозможен. То же и с нефтью — горела отлично, но создать двигатель внутреннего сгорания не получалось. На мои робкие попытки обсуждать это с преподавателями они лишь снисходительно хмыкали.

Машины здесь напоминали ретро из моего мира, но двигались на паре и эфирных установках. Эфир… Не энергия и не вещество, а нечто иное, что планета вырабатывала сама. Оно циркулировало в тимусе, кристаллизовалось за грудиной. У таких, как я, — ведунов, — со временем формировалась особая структура, позволяющая им управлять. Эфир добывали в высокогорье, где молнии били в гелиоформу — подобие снега, конденсат газов и эфиров. Кристаллы собирала гильдия Аэроноватики, ребята ушлые, собиравшие заодно всё, что плохо лежало и не попадалось на глаза Оперативникам. Самолётов не было, зато небо бороздили дирижабли. А ещё были ракеты. Вернее, были — пока термоядерные заряды не превратили часть мира в радиоактивную пустошь. Технологии потеряли. Может, и к лучшему.

— Опять не спал? — Миша хлопнул меня по плечу, выдернув из размышлений. Я застыл, уставившись в окно.
— Кошмары, — буркнул я.
— Тебе бы к доку сходить. Ты и так не самый крепкий у нас. Да и не провидец… А эфир тебя выматывает. Сколько уже не спишь?
— Ничего, — отмахнулся я. — Заедем за Борисом и в управление.

Миша покачал головой, но спорить не стал. Машина тронулась, оставляя позади дом, кошмары и тот проклятый шёпот, который, я знал, вернётся. Как всегда.

Позже мы втроем — асессор Юра, корнет Миша и юнкер Борис Дёмин — коротали время в центральном управлении Гвардии. Наше новое подразделение, «Беркут», получило пару кабинетов в самом центре станицы. Борис углубился в потрёпанный кожаный блокнот, Миша лениво подкидывал нож, а я, пробегая глазами по газете, нахмурился.

— Пишут, что скончался небезызвестный господин Зид. Знаете, кто это?
— Я — не особо, — отозвался Борис, не отрываясь от записей.
Миша лишь мотнул головой.
— Вчера Зид ещё планировал аукцион, — продолжил я. — Владел магазинчиком антиквариата «Ломбард Шутника» на Ягодной. И вот, в ночь перед торгами, старичок скоропостижно отходит в мир иной. Сообщает тётушка Лир.
— Подозрительно, — пробормотал Борис. — Кто принимал вызов?
— Первый отдел дежурил ночью, — сказал Миша. — Надо запросить их отчёт.
— Ранее писали, что на аукционе будут продавать вещи первых Аэронавтов эпохи порталов. Всё упаковано в сундуки. Ротмистр упоминал, что к таким предметам — особое внимание.

Дзынь! Нож воткнулся в доску на стене.
— Ротмистр? — Миша приподнял бровь. — Его приказ: «Обращайте внимание на странные происшествия, особенно если они связаны с порталами». Как смерть старьёвщика от старости связана с порталами?
— Насчёт старости — не всё так просто, — возразил Борис. — По слухам, старик был крепкий. Часто виделся с мадам Кри, владелицей чайной на Красной. Славился щедростью… и кровожадностью к девочкам.
— В общем, надо проверить, — заключил я, откладывая газету. — Борис, подними отчёт первого отдела и документы по лавке. Вечером встретимся у мадам Кри. А мы с Мишей — на аукцион.

Через час мы уже стояли в душном зале, забитом до отказа. Аукционистка, высокая и дородная, торопливо распродавала лоты.
— Двенадцать кунов — раз!.. Двенадцать кунов — два!.. Продано! — Молоток грохнул по столу.

Мы вошли как раз, когда на помост водрузили небольшой старомодный сундук.
— Леди и джентльмены! Уникальный экземпляр! Алюминиевый корпус, латунные вставки!
Толпа молчала. Алюминий здесь давно не добывали — эфир портил его свойства.
— Что внутри? Кто знает! — Она постучала по крышке, но звука не последовало. — Может, драгоценности русских царей!

Миша переступил с ноги на ногу. Жара и духота давали о себе знать.
— Чувствуешь? — прошептал он.
— Да, — едва кивнул я. — Слабый сбой эфира. От этого сундука.
— Ты рехнулся, — Миша приподнял руку, и перстень с алым камнем дрогнул. — Он фонит, как меч гофмейстера!
— Надо его забрать.
— Думаешь, отдаст просто так?

Я не ответил. Вместо этого шагнул вперёд и чётко произнёс:
— Один кун.
Голос вибрировал — лёгкое ментальное воздействие. Аукционистка замерла, зрачки расширились.
— Один кун! — Она поперхнулась. — Продано!

Молоток грохнул. Толпа зашепталась. Миша подхватил сундук, и мы направились к выходу, как из толпы вырвалась дама в чёрно-белом.
— Подождите! Я предлагаю сто кунов!
— Мадам, лот продан, — холодно парировала хозяйка аукциона.
— Двести! Пятьсот!
Я развернул ладонь, демонстрируя печатку с алым камнем.
— Это дело сыска.
— Вы хоть знаете, кто мой муж?! — взвизгнула она и бросилась прочь.

Тут же к нам подошёл молодой человек с фотоаппаратом.
— Дирк Б., «Алтайский вестник». Вы только что стали главным событием аукциона. — Он протянул визитку. — Если начальство против публикации — пусть свяжутся с редакцией до семи утра. Иначе материал выйдет.
Сняв шляпу, он исчез.

Миша перевёл взгляд на сундук.
— Ну что, товарищ асессор, похоже, мы только что купили себе проблему.

После аукциона началась та часть, где в дело вступала философия. А именно — философия не перечить юному дарованию. Особенно если это дарование утонченная миниатюрная светловолосая девушка с третьи размером и красивыми синими глазами. С Ариной существовала неписаная философия общения — её не перечили. Никто. Никогда. И не потому, что это «юное дарование» представляло собой эталонную блондинку с фигурой, достойной поэм, глазами цвета зимнего неба и нравом гремучей змеи в период линьки. Она курировала архив — а значит, и наши репутации. Можно было, конечно, попробовать поспорить с ней. Если, конечно, вам было плевать на карьеру, душевное спокойствие и желание когда-нибудь найти ту самую заветную папочку или чертову улику. Умные люди с Ариной дружили. Очень умные — делали вид, что дружат. Остальные… Ну, вы поняли. Их дела имели обыкновение «теряться» в самых неожиданных местах — например, в кабинете у начальства. Арина была таким товарищем, который всегда «поддержит и обсудит», особенно в моменты твоих провалов. Она была олицетворением лучшего — всегда первая, всегда на виду, всегда в точку. Если где-то и существовала королева змей, то Арина была её дочерью. Шипеть так, как она, не умел никто. Рискну предположить, что замуж она выйдет либо под фанфары, призванные заглушить шум затворов расстрельных пулемётов, либо по глупости жениха которого облапошили её глаза.

Таскать по городу груз, от которого так и разило эфиром и проблемами, было плохой идеей. К счастью, у нас было время сдать его в архив — под зоркий надзор Арины.

Вовремя вернувшийся Борис был в срочном порядке озадачен заполнением бумажек, а сомнительный сундук благополучно переехал в хранилище. Оставалось надеяться, что Арина не вернётся, пока он не закончит. Но Борис не успел вписать и пары символов.

— Шеф зовёт, — её голос прозвучал неожиданно, заставив вздрогнуть всю команду. — Опять натворили делов. Он злой как голодный медведь, обещает расправу. Особенно, — Арина сладко улыбнулась, — нашему «прекрасному» асессору, который умудрился использовать эфир на гражданских.

— Бегом! Я дозаполню, — вырвала она бумаги из рук Бориса, когда тот замер с ручкой. — Вам, олухам, ничего нельзя доверить! — её глаза сверкнули. — Ты что в графе «материалы» написал? Сколько раз повторять — пропускай графы, если не можешь подкрепить экспертизой!

Борис лишь махнул рукой. Ошибок не было. Он это знал, как знала и она — это был ритуал перебранки бывшей парочки. Он когда-то имел глупость за ней ухаживать.

— Парни, я доложусь шефу, — махнул рукой ребятам Юр. — А вы — бегом на Красную улицу, разыщите мадам Кри.

Уже в коридоре были слышны ругательства шерифа, адресованные нашему отделу, который ему передали на время отсутствия ротмистра Дрёма.

— Твою ж мать... Полудурки! — не унимался он, рыча так, что массивная дверь кабинета плохо справлялась со шумоизоляцией. — Ну сколько можно? На мою-то седую голову...

— Шеф! Вызывали? — Юр открыл дверь.
За столом, раскрасневшись, сидел упитанный мужчина низкого роста с внушительной залысиной и маленькими, бегающими глазками. Когда дверь закрылась, он откинулся в кресле так, что кожа заскрипела.

— Заходи, заходи, Юра, — голос шерифа Стражи звучал опасно-спокойно. Сигара в пепельнице-черепе догорала. — Ну вот, скажи мне... Лучший выпускник. Талант. Командир группы... И такая дурь в башке? Как у тебя это уживается?
Он сделал паузу, давая мне вжаться в пол.
— Молчишь? Правильно. Объясни лучше другое: почему я, лично я, узнаю о выходках асессора из газеты? Почему мне приходится сейчас оформлять всё это задним числом?! Мне звонят из мэрии, а я даже не в курсе, по какому делу сыск конфискует частную собственность!

— Шеф, это не частная собственность, смею доложить...
Грохот ладони по столу прозвучал как выстрел.
— За один чёртов кун, да?! — Шериф вскочил, его свиные глазки горели чистой яростью. — Ты совсем дурной? Весь город видел твои фокусы! Газетчики всё засняли! Как ты колдунство своё страшное на людях творил! И это с гражданскими!
Он грузно плюхнулся обратно, с силой затянулся сигарой и выдохнул густое облако дыма мне в лицо.
— Хочешь, чтобы к нам внутренний отдел с проверкой нагрянул? Мечтаешь об отстранении после полугода службы?

Он резко протянул руку, тыча пальцем в стол:
— Доложить. По форме. Сейчас же. Где рапорт?
Его голос стал опасно тихим, обволакивающим, словно удав:
— Всё. По. Протоколу. — прошипел он, чеканя каждый слог. — «Не-ме-дле-нно»!

– Так точно! По протоколу. Разрешите выполнять? — я почти выпалил, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

– Разрешаю. Чтобы к утру доклад лежал на моём столе. Ко мне в одиннадцать из мэрии приедут. Чтобы всё было внятно, чётко и официально. Понял? Бегом, Шерлок недоделанный!

Уже сидя в машине, мысли в голове со скрипом начинали шевелиться и потекли в нужное мне русло. Дурацкая выходка с выкупом — чистой воды профанация, импульс возникший на ровном месте в тот момент как был показан предмет. Зная себя, такой импульс был спровоцирован. Выдох. Пока размышлял, даже не заметил, как задержал дыхание, погружаясь в образы.

— Что мы имеем? Какой-то старик-коллекционер раздобыл что-то, похвастался, пообещал продать, а может, и не пообещал, назначил аукцион — и скоропостижно скончался.

В окне промелькнуло здание Имперского собора, отпалированные гранитные плиты, мрамор и обилие малахита, а его немигающие каменные черепа, пустыми глазницами смотрели в душу каждому гражданину. С усилием оторвал взгляд от глазниц и поерзал в кресле. Надо выяснить: где, с кем, когда и при каких обстоятельствах был найден этот ларец?

Закрыл глаза. Глубокий вдох — выдох, ледяной эфир рванул по каналам, раскручиваясь в груди всё быстрее, превращаясь в настоящий водоворот. Упражнение помогающее очистить грязный эманации эфира и варпа, а также следы чужого точечного воздействия. Делая упражнение, пока служебная машина с незнакомым водителем из патрульной службы везет меня на место.

Выполнив очередной маневр машина встала у парадной длинного ряда викторианских таунхаусов. Трёхэтажные кирпичные фасады, вытянувшиеся вдоль улицы на добрых двести метров, пестрели лепниной, чугунными балконами и стрельчатыми окнами. Каждый подъезд имел свой характер — где-то скромный гипсовый орнамент, где-то вычурные геральдические лилии над входом. Наш, четвёртый, выделялся особенно богатой отделкой: резные дубовые двери, витражи с растительным узором и кованые фонари по бокам от входа.

У подъезда уже стояла служебная машина отдела, но Миши в ней не было. Вместо этого у парадной толпились зеваки, перешёптываясь и бросая тревожные взгляды на зарешеченные окна первого этажа.

Засосало под лопаткой. Эфир колыхнулся, донеся до меня металлический привкус крови и тяжёлую, густую волну страха. Я выбрался из машины, кивнул водителю и быстрым шагом направился к дому.

Парадная встретила меня полумраком. Газовые рожки в бронзовых бра мерцали, отражаясь в зеркальных панелях стен. Воздух был пропитан смесью цветочных духов, воска и чего-то затхлого — возможно, столетней пыли, забившейся в складки бархатных портьер. Мраморный пол звенел под каблуками, а с высокого потолка, украшенного лепными розетками, на меня смотрели оскалившись черепа с потускневшей позолоты.

За массивной стойкой из полированного ореха — ни души. Бумаги, обычно аккуратно разложенные по папкам, теперь веером рассыпались по столешнице. Среди них — опрокинутая чернильница, из которой растекалась тёмная лужа, и служебный штамп с гербом округа, брошенный прямо в липкую жидкость.

Квартира мадам Кри должна была быть дальше, но её приёмная — и место, где чаще всего можно было застать эту необычную даму — находилась здесь, на третьем этаже дома 4 по улице Алых Роз.

Запечатлев в сознание увиденную картину, я прошел к лестнице ведущей на следующий этаж, где то выше были слышны приглушенные шаги и разговоры, женский и мужские – вероятно это Миша и Борис.

Фойе третьего этажа встретило меня настоящим погромом. Создавалось ощущение, будто по лестнице и коридору пронеслось стадо слонов, ухитрившись сорвать со стен картины, опрокинуть горшки с пальмами и оставить глубокие царапины на паркетном полу. Обрывки обоев свисали с потолка, как лохмотья после урагана.

В конце коридора зиял широкий дверной проем с распахнутыми створками. Первое, что бросилось в глаза - Миша, крепко державший под руку девушку лет двадцати. Он что-то приглушенно говорил ей, но мой взгляд автоматически скользнул по ее фигуре: желтое платье с рюшами до колен, плотно облегавшее пышные формы, кружевные чулки, белые туфли на каблучке. Ажурный платок, небрежно наброшенный на шею, скорее подчеркивал, чем скрывал ее щедрый бюст, казавшийся несоразмерно взрослым для такого молодого лица.

Но все это мгновенно отошло на второй план, когда я заметил лежащее чуть поодаль тело, распластавшееся в луже крови. Кто-то наспех накрыл его плотной персиковой портьерой, но ткань уже успела пропитаться в нескольких местах, превратившись из нежного оттенка в мрачные багровые пятна. Один край занавеси съехал, обнажив бледную кисть с темно-синими ногтями - рука застыла в неестественном положении, будто в последний момент пыталась что-то ухватить.

Воздух был густ от запаха крови, парфюма и обжигающе холоден от Эфира. Стены этого проклятого места, пропитанные страхом, покрылись причудливыми узорами Варпа — будто невидимый паук сплел паутину из теней и трещин реальности.

На секунду сознание погрузилось во тьму — липкую, тягучую, как запекшаяся кровь. Затем свет, тусклый, словно пробивающийся сквозь грязное, исцарапанное стекло, желтоватый и выцветший, проник в мое сознание, рисуя картину в тонах сепии. Тот же коридор. Та же комната. Дверной проем, чуть приоткрытый, словно кто-то только что вышел, оставив за собой щель в иной мир.

Где-то капала вода. Ее ритмичные удары по металлическому поддону звучали как отсчет последних секунд чьей-то жизни. Каждая капля — удар молота по наковальне времени. Каждый промежуток между ними — вечность, растянутая в тонкую нить ожидания.

Я почувствовал, как Эфир снова шевельнулся, обжигая легкие ледяным дыханием. Варп-узоры на стенах пульсировали в такт моему сердцу, то расширяясь, то сжимаясь, будто вся реальность вокруг была живой — и смертельно раненой.

С усилием я перевёл взгляд к дверному проёму — там, едва заметно шевелясь, тлел угольком чей-то остаток жизни. Шаг. Ещё шаг. Дверь уже близко.

Варп сжимал горло, тугие струи Эфира обжигали слизистую носа и лёгкие. Каждый вдох давался болью — не физической, а той, что оставляет рваные царапины на поверхности души.

Внезапно дверной проём сместился. Перед глазами мелькнула Тень — вытянутая, ломаная, с неестественно длинными руками и угловатыми пропорциями. Она ворвалась в комнату.

Послышалась возня, всхлип. Затем крик — смесь ужаса и боли. Удар. Вспышка Эфира, вероятно, какой-то приём школы Агаара. Сформировавшийся вихрь распахнул двери настежь и пронёсся ураганом по коридору, завершая начатый ранее погром.

На Тень удар не произвёл никакого эффекта. Лишь слегка отбросил её к выходу. Но уже в следующее мгновение она перегруппировалась и вновь набросилась на жертву, не оставляя шансов на сопротивление.

Варп клубился, наслаждаясь муками и страданиями. Волна омерзения накатила с новой силой. Собрав волю в кулак, я попытался сфокусировать взгляд на Тени.

Она дёрнулась, резко развернулась, прервав свой кровавый ритуал. На меня уставились лиловые глаза — абсолютно нечеловеческие. Затем удар, отбросивший меня назад.

Я очнулся, лёжа у дверного проёма. В лёгких горело, сознание плыло. Боря тормошил меня за плечо, его голос доносился будто сквозь толщу воды:

— Юр, ты как? Очнись, черт возьми!

— Всё в порядке, не тряси," — я отмахнулся от Бори, спиной прижавшись к прохладной стене. Глубокий вдох — и привычным движением запустил очистку каналов. Эфир вихрем пронёсся по венам, выжигая остатки Варпа. В висках ещё стучало, но туман в голове уже рассеивался.

Дрожащими пальцами извлёк из внутреннего кармана маленький пузырёк, где переливалась желтоватая жидкость. Его содержимое пахло странным сочетанием - лёгкий флёр цветочного мёда, пряная острота бадьяна и тот самый яркий, металлический запах свежей плоти, что витает в мясных лавках, когда мясник только что разделал тушу оленя. Аромат одновременно отвращал и манил, вызывая спазм в подкатившем к горлу коме.

Поднёс склянку к пересохшим губам. Один глоток - и мир взорвался болью. Жидкость прожигала горло, как раскалённый металл, заставляя сжаться всё существо. Пузырёк опустел мгновенно, оставив после себя лишь сладковато-металлический привкус на языке и странное тепло, растекающееся по венам.

Тело налилось живительным теплом, мышцы вновь стали послушными. Поднялся, опираясь на протянутую Борисом руку.

— Что у нас? Труп мадам Кри? Медиков вызвали? Кто обнаружил?

Сумасшедшая активность спадёт через несколько часов, вернув трёхкратной тяжестью пустоту в тело. Но сейчас — сейчас я могу анализировать с ледяной ясностью. Действовать надо быстро.

— Борис, свяжись с Коллегией. Узнай, была ли у мадам Кри степень в Школе Агаар. Если надо — пусть дернут Полисы Великой Степи. Если и там глухо — прощупай серые школы в Предгорье. Возможно, она где-то подучилась.

Резко повернулся к Мише:
— Опросил свидетеля? Если да — отведи к карете. У неё отравление Варпом, пусть отходит. Потом вернёшься с докладом.

Эфир ещё колыхался, как вода после брошенного камня. Я сжал кулаки, чувствуя, как эликсир выжигает остатки дурмана.

— Так, товарищи. До приезда судмедэкспертов — ничего не трогаем, даже смотреть лишний раз не подходим. Страже — передай, пусть зевак разгонят и квартал оцепят.

Последний взгляд на персиковую портьеру, теперь тёмную от пропитавшей её крови.

— Показания со всех. Жильцы, зеваки, торговцы с соседних улиц. Кто-то же видел. Бумаги — мне на стол.

Где-то за спиной послышался резкий шорох. Судмедэксперты прибыли.

Я обернулся.

Ко мне быстрым шагом шла невысокая розоволосая девушка. Мраморно-белая кожа, яркие, почти неоновые глаза. Высокие ботинки с дюжиной застёжек, чёрные армейские брюки с нагруженными карманами. Подчёркнуто строгий макияж — только тушь, матовый бальзам и алые блеск губ. Пирсинг в брови, тонкие очки в стальной оправе. Белый халат накинут поверх толстовки с кислотным принтом, в руке — потертый саквояж.

— Юр, — кивнула она, проходя мимо, даже не замедляя шаг.

Доктор подошла к телу, откинула ткань одним резким движением. Растерзанное тело, местами содранная кожа. Жутко. Омерзительно.

Она даже не моргнула.

Поставила саквояж, щелкнула замками. Натянула перчатки — чёрные, нитриловые. Присела на корточки, начала осмотр. Инструменты в её руках двигались с хирургической точностью. Периодически она делала короткие пометки в блокнот. Чистый, идеальный, несмотря на кровь вокруг.

— Ну, тут совершенно ясно, что мы наблюдаем полный пиздец, — её голос прозвучал удивительно мелодично для такого крепкого выражения.

Стражи переглянулись.

— Понять бы ещё, как больной ублюдок мог такое совершить. — Она ткнула пинцетом в область подмышки. — Что самое интересное — он явно имел медицинское прошлое. Смотри, Юр, какие стяжки. Шов наложен ловко.

Перевернула фрагмент кожи.

— И да, он левша. Видишь угол узла? Под мышкой особенно чётко видно.

Я прикусил губу. Эликсир ещё горел в жилах, но даже его действия не спасали от лёгкой тошноты.

— Значит, ищем бывшего медика-левшу с маниакальными наклонностями?

Доктор усмехнулась, доставая из саквояжа пробирки.

— Ну, или очень талантливого самоучку. Но да, начинай с левшей.

Где-то за дверью заскулил ветер. Варп снова зашевелился в углах комнаты.

Я сидел в мягком кресле служебного автомобиля, прижав лоб к холодному стеклу. За окном мелькали викторианские таунхаусы, сменяющиеся редкими всполохами парков и островерхими силуэтами соборов на поворотах. Машину вёл незнакомый страж — Миша уехал раньше, а Боря остался с Аней, погружённый в бумаги и странный почерк убийцы.

Мысли крутились вокруг одной детали: мадам Кри была связана с тем самым коллекционером, что умер при странных обстоятельствах месяц назад. И с его проклятым сундуком. И с той тенью — уродливой, неестественной, вывернутой...

По старой доброй традиции, всё непонятное нужно сначала сжечь, а потом разбираться. Вот только сжигать нечего. Варп вышвырнул меня, как котёнка, не дав разглядеть ничего, кроме искажённого силуэта да этих лиловых глаз.

«Совы не то, чем кажутся» — вертелось в голове обрывком из прошлой жизни. Но что это значит? Чёрт, память подводит.

— Остановись за углом, Аэронафтов, 10. Там кофейня. Возьми мне стандартный «Русианъ».

Раскалённый эспрессо с двадцатью граммами бренди и большим кубиком льда — единственное, что могло прояснить мысли сейчас.

Машина свернула, и в витрине мелькнуло знакомое название: «Под Парящим Фениксом». Сквозь стекло было видно, как бариста ловко вращает медный прибор для варки над пламенем. Ещё пару минут — и я смогу вдохнуть горький аромат, ощутить, как алкоголь и кофеин вступят в сговор против усталости...

Но сначала — разобраться с совами. И с тем, почему их глаза были лиловыми.

Страж протянул мне картонный стаканчик. Пар поднимался густыми клубами, смешивая терпкий аромат кофе с едва уловимыми нотами бренди. Сделал глоток — чертовски вкусно. Горячая волна разлилась по телу, отогревая изнутри.

— Разворачиваемся. Едем на Ягодную, 3. К дому коллекционера.

Страж — гладковыбритый, с легкой щербинкой между передних зубов — тяжело вздохнул. На мгновение его губы дрогнули, будто он собирался возразить, но вместо этого молча сел за руль. Машина плавно тронулась.

Удивительно, как быстро привыкаешь к комфорту. Всего два года назад я, как и прочие школяры, мерз в потрёпанной шинели, пробираясь через предгорья Урала. Вдыхал солёный ветер Сибирского моря, вглядывался в пустынные равнины Новой Земли. Голодал. Дрался с мутантами и порождениями Варпа. А теперь — тёплый салон, хороший кофе и приказы, которые выполняют без лишних вопросов.

Кофе догорал в желудке, прогоняя остаточную дрожь. Проклятый Варп... Коварный, как вич. Не напоминает о себе, пока не станет слишком поздно. Покашляешь — и готово.

Машина остановилась у невзрачного трёхэтажного дома. Я вышел на улицу, кутаясь в пальто от промозглого ветра. Солнце клонилось к горизонту, а лёгкий дневной бриз сменился влажными порывами, пахнущими сыростью и хвоей.

Огляделся. Несколько лавок, пара кафе. Одно из помещений выделялось запылёнными витринами и потухшей вывеской: «Ломбард Шутника».

— Вот же ты, старина, — пробормотал я, разглядывая запертую дверь.

Название странное, но именно так коллекционер именовал свою лавку. Вопрос — есть ли там кто-то сейчас? Или вызывать наряд для обыска?

Из-за угла донёсся скрип ставни. Я замер, почуяв шевеление Эфира. Ветер донёс обрывок чужого шёпота.

Совы не то, чем кажутся...

Кофе внезапно показался горьким.