Триодей II. Наследие

Шершавая штукатурка холодом просачивалась сквозь тонкую ткань рубашки, впиваясь в лопатки. Артур прижался к стене в глухом ответвлении коридора, затаив дыхание до головокружения. Из-за угла, оттуда, где пахло мелом и старой древесиной, доносились приглушенные голоса. И смех. Высокий, звенящий, ядовитый, как осколок стекла. Он безошибочно узнавал его — это смеялась Ирина, а хороводом ей вторили ее неизменные тени.

Опять. Опять они его нашли. Как они чуют? Словно стервятники, чувствующие малейший запах слабости.

Он рискнул бросить беглый взгляд из-за угла. Они стояли кольцом, сплошной стеной из накрахмаленных блузок и аккуратных кос. В центре — Юра. Спина друга, обычно такая прямая и уверенная, сейчас была сгорблена, втянута в себя, словно пытаясь стать меньше. Его взгляд, обычно живой и ясный, был прикован к трещинке на кафельном полу, будто в ней была заключена вся мудрость мира, способная его спасти.

В горле у Артура встал горячий, безобразный ком. Он сглотнул, чувствуя, как сжимаются его кулаки. Ногти впились в влажные ладони.

Скажи что-нибудь. Хотя бы одно слово. «Отстаньте». «Оставьте его». Врежь самой наглой по этой самодовольной улыбке. Ты сильнее их физически.

Но ноги были будто привинчены к полу. Внутри все сковывал знакомый, тошнотворный паралич. Это был не страх боли — с болью он бы справился. Это был страх их. Их холодных, оценивающих глаз, их сплетен, которые, словно ядовитые лианы, оплетут всю школу. Страх того, что одно его слово сделает его изгоем окончательно и бесповоротно. И самое ужасное — он понимал, что этот страх мелочен, жалок, недостоин звания будущего Ведьмака. И от этого понимания внутри затягивался тугой, раскаленный узел собственной ненависти.

Трус. Жалкий, ничтожный трус. Он же твой друг.

Он сглотнул снова, с силой оттолкнулся от стены и, так и не сделав шага вперед, отступил вглубь коридора, в спасительную тень. Шаги его были бесшумными, крадущимися, как у вора. Ненависть к себе пылала в груди жарче любого стыда.

Гулкая, звенящая тишина школьного туалета была неестественной, зловещей. Воздух пах хлоркой и сыростью. Артур зашел внутрь, надеясь умыться, стереть с лица следы унизительного бегства. И замер.

Юра лежал на холодном кафеле, возле раковин, раскинув руки в странной, неестественной позе, будто сброшенный с высоты манекен.

«Притворяется, — мгновенно пронеслось в голове у Артура, слабая, отчаянная попытка мозга найти простое объяснение. — Репетирует какую-нибудь сцену из психодрамы».

— Юр? — его собственный голос прозвучал неестественно громко, нарушая гнетущую тишину. — Юр, хватит дурака валять. Вставай.

Ответом была лишь тишина, далекий звук капающей воды. Страх, холодный и липкий, начал подползать по спине.

Не надо. Пожалуйста, не надо.

Он подошел ближе, неуверенно толкнул друга за плечо. Тело было странно тяжелым, одеревеневшим. И холодным. Не холодом от плитки, а каким-то внутренним, глубинным холодом, который шел из самого нутра. Ледяная волна прокатилась от копчика до затылка, сжимая виски.

Нет. Нет-нет-нет.

Он, затаив дыхание, рухнул на колени, прижав ухо к его груди, туда, где всегда, всегда слышался знакомый, успокаивающий стук — доказательство жизни, доказательство того, что в этом мире есть хоть что-то постоянное.

Тишина.
Абсолютная, оглушительная, зияющая пустота. Ни всплеска, ни шепота. Ничего.

Что-то внутри Артура — какая-то опора, стержень, — с грохотом обрушилось. Он отпрянул, споткнулся о бордюр умывальника, больно ударившись локтем, но не почувствовал ничего, кроме всепоглощающего ужаса. Слепая, животная паника подхватила его и понесла. Ноги сами несли его по коридору, спотыкаясь и поскальзываясь. Слезы застилали глаза, в ушах стоял нарастающий, пронзительный звон. Он не думал, не соображал — он бежал, как загнанный зверек, к единственному взрослому, чей взгляд не заставлял его съеживаться, — к учителю Кравец.

Он ворвался в кабинет, едва не снес дверь с петель, захлебываясь собственным дыханием.

— У-у... — из горла вырывались лишь хриплые, бессвязные звуки. Он схватился за косяк, пытаясь устоять на подкашивающихся ногах, чувствуя, как по его бледному, испачканному лицу струится пот. — Учитель... Юр...

Кравец, склонившийся над разложенными чертежами каких-то сложных эфирных контуров, поднял голову. Его внимательный, обычно спокойный взгляд стал острым, мгновенно считывая картину: перекошенное маской ужаса лицо, дрожь в руках, прерывистое дыхание.

— Артур? — его голос был ровным, но в нем появилась стальная струна. — Остановись. Дыши. Глубоко. Сейчас. Что с Юрой?

Глоток воздуха обжег горло.

— В туалете... он на полу... я его тронул... он холодный... и не дышит! — слова вылетали обрывочно, путаясь и накладываясь друг на друга, как в кошмарном калейдоскопе. — Я зашел, а он лежит! Я не видел, что было! Я просто зашел! Он не дышит, учитель!

Кравец поднялся молниеносно. Его лицо, обычно выражавшее лишь сосредоточенную мысль, стало маской собранности и действия.

— Показывай, — два слова, не терпящих возражений.

Через минуту они уже были в злополучном туалете. К ним, словно почуяв беду, присоединилась учитель Мира, ее тонкое лицо было напряжено. Артур, весь еще дрожа, лишь молча указал дрожащим пальцем на неподвижное тело. Кравец резко опустился на колени, его длинные пальцы нащупали шею Юры, ища пульс. И тут же резко отдернул их, будто обжегшись. На его обычно невозмутимом лице промелькнуло чистое, неподдельное недоумение.

Артур боялся смотреть в ту сторону, но пересилил себя, глянул. Юр лежал там же. Но теперь его грудь едва заметно, но ритмично поднималась, а веки слабо подрагивали, словно он видел беспокойный сон.

— Он... живой? — прошептал Артур, чувствуя, как мир плывет у него перед глазами, смешиваясь в кашу из облегчения и нового, непонятного страха.

— Глубокий шок. Психоэмоциональный коллапс, — констатировала Мира, уже наклоняясь над мальчиком, ее руки начали совершать плавные пассы вокруг его головы, считывая остаточные эфирные вибрации. — Артур, хватит стоять как истукан. Помоги мне его поднять. Осторожно, поддерживай под спину.

Юру удалось поставить на ноги, но он был похож на марионетку с перерезанными нитями. Его шатало, взгляд был мутным, затянутым пеленой, и не фокусировался ни на ком. Он бессмысленно смотрел перед собой, не узнавая ни Артура, ни учителей.

— Что... — его голос был хриплым, безжизненным шепотом. — Где я...

— Всё уже позади, Юра. Сейчас мы отведём тебя в лазарет, ты отдохнешь, — мягко, но с неоспоримой твердостью сказала Мира, беря его под руку и направляя к выходу. Ее взгляд на секунду встретился с взглядом Кравца — быстрый, напряженный обмен тревогой.

Позже, в стерильной тишине лазарета, когда Юру уже уложили на койку и он, казалось, погрузился в глубокий, неестественный сон, началось дознание. Сначала Мира отвела в сторону Артура.

— Артур, — она говорила тихо, но каждое слово падало ему на плечи гирей. — Ты должен нам помочь. Мы не можем позволить, чтобы такое повторилось. Что ты видел? Кто это сделал?

Он молчал, уставившись на идеально вымытый пол, кусая губу до крови, чувствуя ее соленый металлический привкус.

Сказать. Сказать, что это Ирина и ее стая. Сказать, что я видел, как они его окружили. Но они из Родов. Их слово всегда будет весомее моего. Мне не поверят. Меня назовут ябедой, стукачом, который пытается оклеветать лучших учениц. А потом... а потом они придут и за мной. И в следующий раз в туалете буду лежать я. И не факт, что очнусь.

Жалкий, ничтожный расчет труса. Он ненавидел себя так сильно, что готов был расплакаться.

— Я... ничего не видел, — выдавил он, сжимая кулаки так, что кости белели. — Зашел, а он уже лежал. Вот и все.

Мира вздохнула. В ее глазах он прочитал не гнев, а разочарование. И это было в тысячу раз больнее.

Затем попытка поговорить с Юрой была и вовсе бесполезной. Мальчик смотрел на Миру пустым, невидящим взглядом, будто глядя сквозь нее в какую-то бездну.

— Юра, — ласково, но настойчиво начала Мира, — что случилось в туалете? Ты должен попытаться вспомнить.

— Туалет? — он медленно моргнул, его голос был отстраненным. — Я... не знаю. Темно. И шум в ушах.

Кравец и Мира снова переглянулись. В их глазах читалось уже не просто разочарование, а тревога, граничащая с беспомощностью. Двое детей молчали — один из-за страха, другой — потому что его сознание, его память были выжжены дотла, обращены в пепел. Правда, как и Юра несколько минут назад, лежала на холодном кафельном полу школьного туалета, безмолвная и недосягаемая. И тишина вокруг нее была громче любого крика.

Комната в корпусе Ведьмаков была маленькой, аскетичной: две кровати, два шкафа, умывальник с зеркалом над ним. Артур стоял, вцепившись белыми пальцами в холодный фаянс раковины. Его трясло — мелкой, неконтролируемой дрожью, будто внутри него работал крошечный, неисправный моторчик. Он поднял голову и уставился на свое отражение.

Вот он, защитник человечества. Великий Ведьмак.

В зеркале на него смотрел худой, бледный мальчик лет десяти. Лицо узкое, с острым, недетским подбородком и высокими, чуть выдающимися скулами — наследие далеких австрийских или немецких предков, просочившееся сквозь шесть веков славянского смешения. Волосы, темно-пепельные, непослушные и прямые, липкими прядями падали на лоб. Глаза... Серые. Холодные, как сталь, и пустые, как сейчас ему казалось. В них не было ни капли той огненной уверенности, которой, по легендам, горели взоры первых Родичей-основателей. Только усталость, страх и затаившаяся, едкая злоба. Он ненавидел это отражение. Ненавидел того, кто в нем был.

Внезапный стук в дверь заставил его вздрогнуть и обернуться. Сердце болезненно ёкнуло.

— Кто? — выдавил он, голос скрипучий от напряжения.

Дверь приоткрылась, и в щель просунулось лицо одной из тех, кого он боялся и ненавидел больше всего на свете — Лены из шайки Ирины Пугачевой, из могущественного рода Денисовых. Девочка была аккуратной, как кукла, с насмешливо загнутыми уголками губ.

— Артур, можно? — спросила она, не дожидаясь ответа и шагнув внутрь. Ее глаза быстрыми, оценивающими скачками осмотрели комнату, будто ища улики. — У нас тут небольшая проблема. Мира-учительница почему-то устроила настоящий допрос с пристрастием. Выясняет, что случилось с твоим... соседом. Всех трясет. Не знаешь, с чего бы это?

Он почувствовал, как кровь отливает от лица. Они думают, что это я. Стукач.

— Я... я не знаю, — пробормотал он, отворачиваясь к раковине, делая вид, что поправляет волосы. — Я же сказал всем. Я зашел, а он уже лежал.

— Ой, правда? — Лена фальшиво удивилась, подойдя ближе. Ее тон был сладким, как сироп, и ядовитым, как цикута. — А мне почему-то кажется, что ты что-то не договариваешь. Может, все-таки проболтался? Побежал к Кравецу, как маленький?

Гнев, горячий и беспомощный, ударил ему в голову. Он сжал зубы.

— Клянусь Эфиром и Зодчим, я ничего не говорил! — его голос сорвался на высокую, визгливую ноту. — Я не знал, что случилось! Я просто нашел его!

Лена внимательно посмотрела на него несколько секунд, словно изучая под микроскопом редкий и жалкий экземпляр. Потом фыркнула, коротко и презрительно.

— Цц-тц-тц. Ладно, пока поверим. — Она повернулась к выходу, но на пороге обернулась, бросив через плечо: — Дурацкий яд им попался, видать. Раз такой неудачник-позорище выжил. И будет теперь и дальше с нами учиться, репутацию Скиту портить.

Дверь захлопнулась. Артур застыл на месте, снова глядя в зеркало. Теперь его трясло не от страха, а от бессильной ярости. Слова Лены жгли мозг. «Неудачник-позорище». «Репутацию портить».

Аристократы. Роды. Вся их сила — в связях, в имени, в деньгах. Они думают, что им все дозволено. Травить, калечить... а мы, безродные, должны молчать и терпеть. Такой уж порядок.

Он отошел от раковины и подошел к тумбочке, где стоял небольшой террариум. В нем, медленно перебирая колючими лапками, сидел его питомец — огромный, десятисантиметровый мадагаскарский таракан. Два длинных усища-антенны лениво шевелились, ощупывая воздух.

Артур смотрел на него, и в голове его, горящей от ненависти, вызревала мысль. Сначала робкая, потом все более четкая и тошнотворно-приятная.

Если на кухне завелись тараканы... их не уговаривают. Их не перевоспитывают. Их не боятся, какие бы они королевские ни были. Их...

Он открыл крышку террариума и протянул руку. Холодный хитиновый панцирь уперся в ладонь. Таракан попытался уползти.

...убирают. Уничтожают.

Он схватил насекомое, поднял перед лицом. Маленькие черные глазки-бусинки смотрели в никуда. Артур сжал пальцы. Раздался короткий, хрустящий звук. Что-то липкое и теплое выступило между его пальцев.

Он брезгливо поморщился, подошел к окну, распахнул его и выбросил раздавленное тельце в кусты под окном. Потом долго и тщательно мыл руки, снова глядя в зеркало. В серых глазах теперь плескалось что-то новое. Решимость.

Вечер он провел в парке, пытаясь уткнуться в учебник «Основы пространственных векторов и неоднородности континуума». Через месяц — коллоквиум, а он был вторым в группе, кто до сих пор не мог освоить базовую блокировку перемещения Ведьм. Позор. На практических занятиях на арене те ведьмы, кто освоил трюк, не давали пощады — безнаказанно телепортируются, они лупили как хотели и куда хотели.

«Ты — мужчина. Опора и гордость Империи», — говорили ему родители, прежде чем бесследно исчезнуть, оставив его здесь, в Скиту. Ложь. Вся их вера, их гордость — такая же хрупкая ложь, как и его собственная храбрость. Здесь он узнал, что мир держится не на чести и доблести, а на силе, связях и умении выживать.

Он сжал кулак, корежа страницу учебника, и снова попытался вникнуть: «Пространство не однородно, согласно постулату профессора Вейса, время и гравитация не линейны, а значит, если...»

Черт возьми, почему Юр такой странный? — мысль, как назойливая муха, снова отвлекла его. Друг. Могу ли я теперь называть его другом? Ведь я его предал. Стоял и молчал. А потом... выбросил его, как того таракана. Мы с ним одного поля ягоды. Неудачники-позорища.

Так, не в силах сосредоточиться, он дошел до белой каменной ротонды, стоявшей на пригорке. И замер.

Внутри, на ступеньках, сидела девочка. Он не видел ее раньше. Ее волосы были цвета темного меда, а глаза... яркие, янтарные, светились изнутри в сгущающихся сумерках. Но больше всего его поразила кожа — абсолютно фарфоровая, матовая, без единой веснушки или намека на загар. При том что лето было адски жарким, и сгорели или загорели практически все. Она будто жила в своем собственном, недосягаемом для солнца измерении.

Она была поглощена своим занятием — острой палочкой выводила в пыли на дорожке сложные, витиеватые узоры, похожие на руны. Артур затаил дыхание. Она его не замечала. Он с завистью наблюдал за ней. Каждая линия ее фигуры была невероятно складной и грациозной. Совершенно точно, она вырастет очень красивой. В голове мелькнула странная, несвоевременная мысль о женитьбе.

Он тряхнул головой, пытаясь отогнать эту чепуху. В этот момент с другой стороны послышались голоса:

— Тома! Тома! Вот ты где, а мы с Аней тебя обыскались!

К ротонде подбежали две другие девчонки. Одна — маленькая, почти крохотная, в больших очках, сползающих на нос, с короткими розовато-белыми волосами, будто припудренными серебром. Другая — темненькая, с резкими чертами лица, волосы собраны в тугой хвост на макушке, который, подобно конскому хвосту, спадал ей на плечи. Она была крупнее и казалась старше.

Янтарноглазая девочка — Тома — подняла голову и улыбнулась.
— Ника, ну хватит, отдай палку, сама сделаю... — ее голос был тихим и мелодичным.

Артур почувствовал укол острой, болезненной зависти. У них было это. Легкость. Дружба. А у него... комната с пустой второй кроватью и призрак предательства. Он зло отвернулся и зашагал прочь, услышав сзади смех.

Он так хотел развеяться, но даже здесь все начало его бесить. Возникла мысль — может, зайти к Юре? Проведать. Но он тут же отогнал ее с таким же отвращением, с каким утром смывал внутренности раздавленного таракана.

Зачем? Такова его тараканья судьба, значит, — с холодной жестокостью подумал он, кивая своей собственной правоте. Значит, так надо.

Он решительно развернулся и зашагал обратно, в свою комнату. В одиночество.