Трипл-эй. ААА. I том

Марк открыл глаза за три минуты до будильника.

Это было не сверхспособностью — просто привычкой, въевшейся в организм за два года работы в колл-центре. Тело научилось просыпаться раньше противного писка, чтобы продлить эти последние минуты небытия, когда ещё не нужно ничего решать, ни с кем говорить, никому улыбаться. Он полежал с минуту, глядя в побеленный потолок, на котором чья-то щедрая рука (предыдущий жилец, видимо, страдающий бессонницей) вывела шариковой ручкой замысловатую спираль. Марк иногда пытался разглядеть в ней какой-то смысл, но спираль оставалась просто спиралью — бессмысленной, как и большинство вещей в его жизни.

Будильник заверещал. Марк не спеша выключил его, сел на кровати и потёр лицо ладонями. Двадцать два года. Чёрт возьми, двадцать два — это же молодость, это время, когда люди путешествуют, влюбляются, поступают в магистратуру или хотя бы просто живут, а не существуют. Но Марк чувствовал себя на сорок пять — разбитым, уставшим и бесконечно одиноким.

Он встал, прошлёпал босыми ногами по холодному линолеуму в крошечную кухню. Съёмная однушка на окраине города досталась ему по скидке — предыдущий арендатор, как объясняла вечно недовольная хозяйка тётя Зина, «выбил окно и не доплатил за два месяца». Окно заклеили пластиком, но зимой всё равно дуло, а из крана текла ржавая вода, пока не сольёшь минуты три. Марк привык.

Он насыпал растворимый кофе в кружку — дешёвый, в жестяной банке с надписью «Гранд-кафе», хотя ничего грандиозного в этом порошке не было. Кипяток из чайника, размешать ложкой, которая вечно падает в раковину. Кофе получился горьким, мутным, но горячим — и этого было достаточно.

На столе, покрытом клеёнкой в цветочек (тоже наследие от тёти Зины), стояла старая фотография в дешёвой рамке. Марк взял её в руки, как делал каждое утро, и замер на несколько секунд.

На фото — девушка лет девятнадцати, с длинными русыми волосами и широкой улыбкой. Аня. Его старшая сестра. Снимок был сделан за полгода до её смерти, на каком-то дурацком празднике в университете. Она обнимала тогда Марка за плечи, и он — ещё шестнадцатилетний, прыщавый, с торчащими ушами — кривлялся в объектив, показывая язык. Аня смеялась.

Сейчас Марк не кривлялся. Он смотрел на её лицо и чувствовал знакомую тяжесть в груди — не острую боль, которая была в первый год после её гибели, а тупую, ноющую, как застарелая рана, которая никак не заживёт до конца.

«Прости, Аня», — тихо сказал он, поставил фотографию на место и пошёл умываться.

В ванной зеркало было треснуто по диагонали, рассекая его отражение на две неравные половины. Марк посмотрел на себя: русые, слегка вьющиеся волосы, которые давно пора подстричь; серо-голубые глаза с тёмными кругами под ними — недосып, вечный спутник; тонкие губы, сжатые в привычную напряжённую линию. Он выглядел на свои двадцать два, но в глазах была усталость тридцатилетнего, который уже всё понял про эту жизнь.

Он быстро привёл себя в порядок — джинсы, серая толстовка с капюшоном, старые кеды, которые помнили ещё его школьные годы. На запястье — дешёвые механические часы, подарок сестры на шестнадцатилетие. Они до сих пор шли, хотя Марк их никогда не чинил. Может быть, потому, что они напоминали ему: время не останавливается, даже когда ты этого хочешь.

Он вышел из квартиры, щёлкнул замком — дверь запиралась с третьего раза, если дёрнуть ручку вверх. Подъезд пах кошками и сыростью, на втором этаже вечно горела только одна лампочка из трёх, и Марк привычно перешагнул через разбитую ступеньку.

На улице было серое, промозглое утро. Середина октября, небо обложило так плотно, что казалось — оно лежит прямо на крышах панельных пятиэтажек. В воздухе пахло мокрым асфальтом и дешёвым бензином. Марк достал из кармана наушники, воткнул в разбитый телефон (экран треснул ещё месяц назад, но деньги на новый пока не накопил) и включил первую попавшуюся песню в плейлисте. Какой-то зарубежный инди-рок, меланхоличный и тягучий, подходил под настроение.

До работы было двадцать минут пешком. Марк шёл знакомым маршрутом: мимо продуктового «Пятёрочка», где вечно очередь; мимо детской площадки с ржавыми качелями, которые скрипели на ветру как живые; мимо автобусной остановки, где по утрам собиралась всё та же молчаливая толпа людей с одинаково уставшими лицами. Город спального района — безликий, серый, как этот вторник, как все дни недели, если честно.

Он работал в колл-центре интернет-провайдера уже второй год. Попал туда после того, как бросил попытки поступить на бюджет в приличный вуз — не хватило баллов, а платить было нечем. Мать тогда только начала скатываться в депрессию, отец уже жил отдельно, и Марк решил, что нужно браться за любую работу. «Оператор техподдержки» звучало почти гордо, пока он не понял, что это значит: восемь часов в наушниках, выслушивать крики клиентов, чей интернет не работает, и заполнять бесконечные отчёты.

Колл-центр располагался в старом бизнес-центре на третьем этаже. Огромный открытый офис, поделённый на перегородки-кубики, похожие на стойла для скота. Синие экраны мониторов, запах дешёвого кофе и пота, постоянный гул голосов — пятьдесят операторов одновременно уговаривают, объясняют, извиняются. Марк занял своё место — второй ряд, третья кабинка. На мониторе — заставка с логотипом компании, на столе — грязная кружка, забытая ещё с пятницы.

Он включил компьютер, надел гарнитуру и глубоко вздохнул. Сегодня обещали быть особенно «весёлыми» — в выходные провайдер обновлял оборудование, и половина района осталась без интернета. В понедельник это означало шквал звонков от разъярённых клиентов.

Марк ошибся. Шквал начался во вторник.

Первый звонок раздался ровно в девять утра, когда он ещё не допил свой второй кофе. Женщина с надрывным голосом кричала, что «вы, жулики, обворовываете пенсионеров». Марк привычно включил вежливый, бесцветный тон, объяснил, что ведутся технические работы, пообещал скидку за следующие два месяца. Женщина не унималась ещё десять минут, но в конце концов бросила трубку.

Второй звонок был про «у меня не открывается сайт госуслуг», хотя интернет работал исправно — проблема оказалась в браузере клиента. Третий — пьяный мужчина, который требовал подключить ему интернет бесплатно, потому что «я ветеран труда». Четвёртый — женщина, которая просто хотела поговорить, потому что у неё никого нет. Марк слушал её пятнадцать минут, хотя по инструкции должен был ограничиться тремя. Но она плакала, и он не смог.

К обеду голова гудела как колокол. Марк снял гарнитуру, вышел в коридор, достал из рюкзака бутерброд с сыром и пластиковую бутылку воды. Ел стоя, глядя в окно на серую панельку напротив. В соседнем дворе дети играли в футбол — настоящий, живой, с криками и смехом. Марк смотрел на них и не узнавал себя в этих мальчишках. Когда он последний раз так же бегал, ни о чём не думая? Наверное, до смерти Ани.

После обеда его вызвал начальник.

Сергей Викторович, мужчина лет сорока с вечным недовольным лицом и сальными волосами, зачёсанными на лысеющую макушку, сидел в своём застеклённом кабинете и жевал пирожок. Марк постучал, вошёл.

— Ветров, — начальник даже не поднял головы, уткнувшись в монитор. — Твои показатели за прошлую неделю.

— Что с ними, Сергей Викторович?

— А ты не знаешь? — начальник наконец поднял глаза. — Тридцать процентов нерешённых обращений. Клиенты перезванивают по два-три раза. Это что такое?

Марк знал. Прошлая неделя была тяжёлой — он пропустил два дня из-за того, что просто не смог встать с кровати. Это называлось депрессией, но он не ходил к врачам, потому что врачи — это деньги, которых нет. Он работал, когда мог, но иногда организм брал своё.

— Я догоню, — коротко ответил Марк.

— Догонит он, — Сергей Викторович откинулся на спинку кресла. — Ветров, ты парень неплохой, но у меня план. Если ещё раз такое повторится — пойдёшь на биржу труда. Понял?

— Понял.

— Иди работай.

Марк вышел, закрыл за собой дверь. В груди клокотала злость — не на начальника, а на себя. За то, что он такой никчёмный, что не может даже в колл-центре нормально работать. Что его лучший навык — это выживать, а не жить.

Остаток дня прошёл в тумане. Звонки, жалобы, обещания перезвонить. К шести вечера голос сел, уши болели от гарнитуры, а глаза слезились от монитора. Марк выключил компьютер, сдал отчёт (кое-как, с ошибками, но уже плевать), накинул рюкзак и вышел на улицу.

На улице смеркалось. Света в фонарях ещё не было, и город казался выцветшей фотографией — контуры домов, размытые силуэты прохожих, грязный снег, который выпал на выходных и уже превратился в жижу. Марк пошёл домой привычным маршрутом, но на полпути остановился.

Ему не хотелось домой.

Домой — это пустая холодная комната, фотография сестры, дешёвый кофе и бессмысленный вечер перед телевизором. Он уже знал, как пройдёт этот вечер: сядет на диван, включит ютуб, переключит десять видео, не досмотрев ни одного, потом поймёт, что уже одиннадцать, выпьет ещё кофе (хотя пить на ночь нельзя), ляжет в кровать и будет смотреть в потолок до двух часов ночи, думая о том, как он устал и как всё бессмысленно.

Поэтому он свернул в сторону.

Раньше Марк любил гулять по заброшенным местам. Ещё в те времена, когда ходил с фотоаппаратом и снимал разруху — облупившуюся краску, трещины на асфальте, забытые вещи. Это было его хобби, его способ «останавливать время». Потом фотоаппарат сломался, чинить было не на что, и он забросил прогулки. Но сегодня ему захотелось просто побродить, никуда не спеша.

Он шёл мимо гаражей, мимо пустыря, мимо старого кинотеатра, который закрыли ещё в девяностых. Ноги привели его к торговому центру «Солнечный».

Когда-то это было место притяжения — трёхэтажное здание с огромными витринами, фонтанчиком перед входом и вечно занятой парковкой. Теперь «Солнечный» стоял заброшенный уже года два, дожидаясь сноса. На фасаде висела растяжка: «Идёт подготовка к строительству жилого комплекса». Вокруг — строительный забор, но в одном месте он был проломлен, и Марк видел, что туда уже кто-то заходил.

Он замер на мгновение, прислушиваясь к себе. Внутри что-то ёкнуло — детский азарт, который он давно не чувствовал. «Чёрт с ним, — подумал Марк, — всё равно терять нечего».

Он пролез через дыру в заборе, осторожно ступая по битому стеклу, и подошёл к зданию. Входная дверь была выбита, в проёме зияла темнота. Марк достал телефон, включил фонарик — тусклый свет разогнал тьму на пару метров.

Внутри пахло плесенью, мышами и чем-то сладковатым — то ли старые кондитерские остатки, то ещё что. Пол был усыпан мусором: обломки витрин, ржавые тележки, куски штукатурки. Стены когда-то были выкрашены в яркие цвета — жёлтый, оранжевый, зелёный — но краска облупилась, и под ней проступал голый бетон.

Марк медленно пошёл по коридору, освещая себе путь. Слева — бывший магазин одежды, сейчас пустой, с разбитыми манекенами, которые лежали в куче как расстрелянные. Справа — кафе, с выломанной стойкой и перевёрнутыми стульями. Где-то вдалеке капала вода — мерный, гипнотический звук.

Он дошёл до центрального атриума — огромного пространства под стеклянным куполом. Стекло местами было выбито, и через дыры виднелось вечернее небо, ещё чуть-чуть светящееся на западе. В центре когда-то стоял фонтан — теперь это была просто яма с мутной водой и плавающим в ней пакетом.

Марк остановился, оглядываясь. Место было жутковатым, но в этой жути была своя красота — как в старых фотографиях, которые он любил делать. Разрушенное величие, следы чьей-то жизни, внезапно оборванной.

Он хотел уже развернуться и уйти, когда заметил лестницу вниз. Служебный вход, ведущий, наверное, в подвал. Табличка «Посторонним вход воспрещён» висела криво на одной заклёпке. Марк не знал, зачем ему идти туда, но ноги сами понесли.

Спуск был тёмным и скользким — ступеньки покрылись мхом. Марк шёл медленно, держась за ржавые перила. В подвале пахло сыростью и чем-то металлическим. Он вышел в большое помещение — видимо, бывшее техническое. Трубы на потолке, щитки, вентиляция. Мусор, конечно, тоже — старые коробки, сломанный стул, куча каких-то тряпок.

Марк уже хотел развернуться, когда свет фонарика выхватил из темноты нечто, привлекающее внимание. В углу, за грудой ржавых банок, лежала маленькая коробка. Картонная, пыльная, перетянутая резинкой. Обычная коробка — таких тысячи в любом подвале. Но что-то заставило Марка подойти ближе.

Он присел на корточки, смахнул пыль. Коробка была не подписана. Резинка лопнула от одного прикосновения. Марк открыл крышку.

Внутри лежал картридж.

Старый, явно времён приставок девяностых или начала двухтысячных. Серый пластик, потёртый, с царапинами. Никаких наклеек — только на обратной стороне маркером было выведено одно слово: «Flipside».

Марк повертел картридж в руках. Ни логотипа производителя, ни названия игры, ничего. Только это слово, написанное кривым почерком. Flipside. Обратная сторона.

Он почувствовал странное волнение — как будто нашёл не просто мусор, а нечто важное. Может быть, это была старая пиратская копия какой-нибудь игры, которую он не знал. А может, самоделка. В любом случае, дома у него стояла старая приставка — ещё отцовская, Sega или что-то вроде того — он нашёл её на антресолях и иногда включал для ностальгии.

Марк сунул картридж в рюкзак, ещё раз оглядел подвал — больше ничего примечательного не было — и направился к выходу.

Он выбрался из торгового центра, когда уже совсем стемнело. Включился фонарь на столбе, освещая мокрый асфальт жёлтым, болезненным светом. Марк глубоко вздохнул — воздух был холодным и чистым, не то что в подвале. Впервые за сегодняшний день он чувствовал что-то кроме усталости и тоски. Любопытство. Маленький огонёк, который он боялся раздувать, чтобы не обжечься.

Домой он шёл быстрее, почти вприпрыжку. Перешагнул через разбитую ступеньку, поднялся на третий этаж, открыл дверь с третьей попытки. В квартире было темно и холодно — батареи еле грели, и Марк не стал включать отопление сильнее, потому что не хотел платить лишнее.

Он бросил рюкзак на диван, скинул кеды и пошёл на кухню. Поставил чайник, насыпал кофе (уже третий за день), достал картридж и положил его на стол.

Приставка стояла в углу комнаты, подключённая к старому телевизору — толстому, кинескопному, который он выменял у соседа на пачку сигарет (хотя сам не курил). Марк подошёл, проверил провода — всё на месте. Вставил картридж в слот. Тот вошёл с лёгким щелчком, как будто ждал этого момента.

Он включил телевизор, переключил на нужный вход. Чёрный экран. Марк нажал кнопку питания на приставке.

Экран мигнул.

Сначала пошла рябь — белый шум, как на старых телевизорах. Потом рябь успокоилась, и появился чёрный фон. Марк ждал. Прошло несколько секунд, десять, двадцать.

Ничего.

Он уже хотел выключить приставку, когда экран вспыхнул белым, и на нём проступили буквы. Не шрифт, какой бывает в старых играх — пиксельный, угловатый. Нет. Буквы были изящными, рукописными, будто кто-то писал их белым пером прямо на стекле телевизора.

«Ты готов увидеть обратную сторону?»

Марк замер.

Под надписью мигал курсор — две точки: то одна, то другая. Внизу экрана, почти незаметно, светилась надпись мелкими буквами: «Нажми START».

Он не знал, что это за игра. Не знал, откуда она взялась в заброшенном подвале. Не знал, почему его сердце колотится как бешеное, а ладони вспотели. Но в груди разгорался тот самый огонёк — надежда, что сегодняшний серый вторник может стать не таким уж серым.

Марк взял джойстик, старый, с двумя кнопками и крестовиной, и медленно нажал START.