Триптих со дна

Далеко-далеко, во тьме, мелькнул слабый свет. Вслед за ним раздался противный, всё время повторяющийся звон.

Куча тряпья, секунду назад сливавшаяся с полом, вдруг зашевелилась и начала медленно подниматься, превращаясь в образ грязного, заросшего по самые брови человека. Этот мужчина неопределённого возраста был невероятно худ — казалось, он состоял лишь из пыльной тряпки, небрежно наброшенной на покатые плечи. Сутулая фигура сделала неуверенный шаг и, покачнувшись, рухнула обратно в пыль. Свет вдалеке исчез, звонок смолк.

Время в этом не имеющем чётких границ, но всё же уверенно напоминавшем клетку месте было недвижимо. Не двигался и человек, лишь иногда бормотал что-то едва различимое, похожее то ли на молитву, то ли на проклятия.

Неизвестно, сколько прошло времени, но тьму вновь разрезал лязгающий звон. Человек поднялся — и, потеряв равновесие, снова упал. Прямо рядом со светлым прямоугольником экрана. Яркий, непривычный свет до боли резанул глаза и вырвал из тьмы лицо и руки человека. Сальные седые волосы с проплешинами давно не стригли, безумные глаза ни на секунду не оставались в покое, стараясь увидеть всё. Правая рука, перебинтованная куском картона, вросшего в кожу, культёй волочилась за ним, издавая ужасный запах.

Дрожащей рукой с обломанными ногтями человек коснулся экрана. Звонок был принят, и на другом конце провода вежливый голос оповестил его о давным-давно просроченном кредите, коллекторах и судах. Но вдруг, зарыдав, человек перестал слушать. Собрав все силы, он, срываясь на визг, заговорил:

— Спасите! На помощь! Меня заперли в каком-то подвале! Я не знаю, сколько времени тут нахожусь! Помогите мне!

Он рыдал в голос, не издавая от обезвоживания слёз, и хрипло кричал:

— Я у озера, здесь только два дома! Прошу, я не могу больше!

Тут он глухо зарычал и начал бормотать:

— Должен лежать. Тихо, смирно. Не есть лимон. Я хотел! Но нет. Его нельзя. Лежать тихо. Не задеть провод. Тогда звонок. Тогда свет. Я чувствую. Давно, давно я поймал. Я ловил долго. Я кусал себя, когда не ловил. Боль жила во мне, а сейчас выросла. Теперь я живу в ней. Крыса! Живое, дрожащее, тёплое. Рвал зубами — и радовался. Пил кровь. Потом закончилась. Больше нет животного. Только кости. Позвонок...

Его лицо приняло осмысленный взгляд. Он посмотрел на свою руку и сказал:

— Быстрее. Я не смогу больше… Кажется, я схожу с ума. Я вижу на руке следы собственных зубов…

Экипаж скорой стоял у старого, заброшенного на вид дома. Из салона доносились тихие, почти спокойные голоса — два бледных фельдшера курили, закончив найденному человеку срочную ампутацию. Кругом распространялся гнилостный запах, едва ли перебиваемый сигаретным дымом, но тьмы больше не было. Грязный человек с сальными волосами умиротворённо затих, спустив единственную руку с кушетки. Он улыбался, и его незрячие, с фиолетовым отливом глаза рассеянно смотрели в никуда. Он улыбался и лежал совсем без движения…

Но аппарат со сверкающим экраном не издавал больше ни звука.