Тристесс – значит печаль

Элиа сидела на цветочном ковре, поджав под себя ноги и не отрывая взгляда от рук, порхающих в гигантском треугольнике арфы. Тонкий шелк широких рукавов скатился к локтю в мягкие складки, длинные ногти извлекали из инструмента звуки легкие и звенящие, как трель королька. Когда подушечки указательных пальцев одной руки зажимали струны у деки, а большие пальцы другой их оттягивали, голос матери становился тягучим и томным, арфа плакала белокрылой морской птицей и Элии начинало казаться, что слова на старом наречии перетекают в сдавленные рыдания. Все саги слагались о подвигах во имя Любви – несчастной и невозможной. Элиа знала, что в балладах рано или поздно все герои умирают, и девы оплакивают их не вечно, а всего лишь до собственной скорой смерти. Несостоявшихся любовников хоронят на скалистом берегу среди живописных скал, возводят для них белокаменные склепы, где ядовитый плющ вьется меж шипов роз. На могилах обязательно вырастают колючие или нежные дикие цветы. Иногда шиповник переплетается с чертополохом, сиреневый вереск с белым – красиво, романтично, но до чего печально.

Ветви диких слив срастаются над саркофагами зеленым шатром, терн осыпает могильные плиты белоснежными лепестками, в то время как корни деревьев питаются соками мертвецов, проникают вглубь земли, заполняя трещины в мраморе, грудную клетку и ребра, тазовые кости и глазницы, соединяя тела навек в единое целое. Будто мужчине и женщине довелось наконец слиться в любовном экстазе после смерти, как никогда не удавалось при жизни.

Тристесс – значит печаль. Но мать Элии скорее сдержана, чем уныла. Голос Трис – тягучий мед и горный хрусталь, вкрадчивый, как дамасская сталь в бархатных ножнах, и сильный, как звон мечей на ристалище. Она холодна и строга, но при виде мужа и дочери ее взгляд вспыхивает нежно-васильковым пламенем. Ведь ее любовь настоящая и живет на земле, а не в бесконечной тоске о несбыточном.

Лицо Трис стало еще более задумчивым, она засмотрелась вдаль, за море, на юг – где-то там неведомая страна ее грозного отца. Скалистый остров и замок Каноэль все больше погружаются море. И скоро наступит день, когда море отберет ее королевство. Песня оборвалась, а в затихающих звуках арфы послышался гул рокочущего моря и шелест листвы на ветру. Элиа знала все саги наизусть, но могла слушать их бесконечно. Когда мать пересказывала баллады, ее взгляд туманился, а на лице блуждала загадочная улыбка. Ее собственную историю бродячие барды уже переложили на песни, до дрожи волшебные, порочные и совершенно лживые. С тем самым романтичным терном. Впрочем, о терне они не соврали. Только посадили его дед и отец Элии над пустой могилой.

– Пора спать, моя принцесса, – Трис извлекла последнюю ноту из арфы и протянула руку дочери.

Руки матери – грубые и некрасивые. Недостойные прекрасной дамы. Темные и узкие мозолистые ладони, длинные пальцы с узловатыми суставами. Такие мозоли не заработаешь за короткие вечерние часы игры на арфе – сгиб указательного пальца изуродован трением о гарду.

Трис и саму не назовешь красавицей. Она не привыкла к утягивающим талию корсетам и затейливым прическам. Ее плечи широки, а кожа смугла. Но для короля Лайонессе нет никого милее его жены и королевы.

– Ты же расскажешь мне на ночь еще одну историю? – спрашивает Элиа, обнимая мать за талию.

– Какую? Ты же знаешь их все! – смеется Трис, поднимаясь со скамьи, высокая и статная. Откидывает тяжелые золотые косы за спину. Накрывает арфу цветастой парчой.

– О рыцарях! – горя от нетерпения, говорит Элиа, – О драконах. О магии. О королях. О сражениях. О Тристесс и Паламиде. О тебе с отцом…

Трис улыбается уже едва заметно. Элиа слишком мала, чтобы что-то понимать в несказочной жизни. Но когда-то надо начинать.

– Хорошо, – соглашается Трис, провожая дочь в спальню, – сегодня я поведаю тебе о королях и драконах. О рыцарях и влюбленных принцессах.

И она рассказывает. О себе. Скорее для себя, чем для дочери.

***

В самом центре ристалища стоял Ривалин из Лайонессе, опираясь на воткнутый в песок двуручник. На окровавленном песке у его ног валялось несколько шлемов с искореженным гребнем и смятым плюмажем.

В поединке на булавах ему не было равных. Он победил своих соперников в сшибке, раздробил в щепы с десяток щитов и сразил добрый десяток рыцарей могучими ударами своего меча, верного Канелена.

Белая лента на латах, повязана его прекрасной женой Бланкефлёр, ожидавшей его в Тинтагеле, но Ривалин не спешит встать на стезю добропорядочного семьянина. Бланк давно следовало отвезти в родовой замок Каноэль, но Ривалин не хотел пропустить очередной турнир.

– Кто еще из храбрых рыцарей отважится бросить вызов непобедимому Ривалину? Если есть тот, кто не согласен признать его победителем турнира, пусть отзовется сейчас или молчит вовек! – провозгласил герольд.

Ривалин уже торжествовал победу, как вдруг на ристалище в полном зеленом доспехе с опущенным забралом въехал неизвестный рыцарь. Знаки его рода на щите были замазаны зеленой краской. Он остановил коня около Ривалина и скинул перчатку к его ногам.

Ропот пробежал по трибунам, и ярость застила глаза короля Лайонессе. Щеки его побагровели, едва он наклонился, поднимая яркую, как весенняя трава перчатку.

Зеленый Рыцарь поднял коня на дыбы, пришпорил и погнал во весь опор, удаляясь с поля боя. Такого оскорбления Ривалин снести не мог. Он подбежал к изгороди, вскакивая на своего жеребка и помчался вслед за обидчиком. Конь под Зеленым Рыцарем летел что стрела, и Ривалин значительно отстал. Он скакал без продыху двое суток, пока не поравнялся с Пляской Великанов, где таинственный рыцарь ожидал его без всякого страха.

– Помнишь меня? – рыцарь снял шлем и отшвырнул его в траву. В голубом сиянии камней он казался особенно смуглым.

– Ты даже не рыцарь, грязный сарацин, – Ривалин пренебрежительно рассмеялся.

– Ты разорил мою страну, – холодно сказал бедуин и обнажил кривой меч.

– Но тебя там не было! – Ривалин вытащил Канелен из ножен и приготовился к бою.

Ветер выл средь гигантских камней и сизый туман затопил местность вокруг «Пляски Великанов». Зеленый рыцарь начал стремительно увеличиваться – Ривалину показалось это каким-то колдовством, мороком, но очертания сарацина теряли человеческую форму. Он сровнялся по высоте с горизонтальными блоками Стоунхенджа – теперь перед непобедимым Ривалином распростер перепончатые крылья огромный дракон. Жарким огнем опалило лицо короля Лайонессе, он еле успел заслониться от пламени локтем. Мощный удар хвоста – и рыцарь рухнул, как подкошенный, на обтянутые мхом скалы.

Когда Ривалин очнулся, перед ним стоял все тот же сарацин, и острие его меча упиралось королю в кадык. Ривалин зажмурился на секунду, а затем распахнул в глаза.

– Что медлишь? – прохрипел он, обожженными до кровавых пузырей губами.

– Обещай, отдать мне то, о чем не знаешь, – промолвил рыцарь, – и я отпущу тебя.

– Что я могу не знать? – натужно рассмеялся Ривалин, – Ваш нечистый род, охоч до детей-неожиданностей. Думаешь, я забыл, что после ночи любви жена моя понесла? Я не отдам сына! Руби!

Рыцарь покачал головой.

– Только то, о чем не знаешь.

– Разве что я успел обрюхатить какую-нибудь служанку. Тогда заберешь, когда придет срок, а сейчас отпусти меня и проваливай!

– По рукам, – сказал рыцарь и отступил, убирая меч.

– По рукам, – недовольно пробурчал Ривалин.

***

Бланкефлёр действительно была в тягости. Живот ее был огромен. Ей тяжело было даже встать с подушек, чтоб поприветствовать мужа.

– Мой сын должен родиться в Каноэле, – сказал Ривалин, снаряжая корабль, брату супруги, молодому шотландскому королю. И, как ни страшно Мейрху было отправлять Бланк в долгий путь на острова, но он отверг сомнения под суровым взглядом зятя.

Ривалин не стал рассказывать Мейрху ап Мейрхиону о своей сделке с драконом. Ему не хотелось хвастаться, но язык сам под действием вина разболтал о демонической сущности Зеленого Рыцаря, что вышел на ристалище без опознавательных знаков на щите.

– Я отрубил ему голову одним ударом! – сказал Ривалин, прекращая все дальнейшие расспросы.

В качестве доказательства он приложил медвежий язык, выданный им за драконий. И лишь только королевский шут, позвякивая бубенцами на колпаке, заметил, что дракон был не столь и велик, однако, точно не больше быка. Но кто будет слушать дурака?

Придворный астролог, наложив руки на живот королевы, предрек Ривалину сына, и тот, довольный собой, готовился в путь. Еще два месяца до родов – за это время он успеет добраться с Бланкефлёр до Каноэля.

Но у провидения были другие планы. Нет, корабль не попал в шторм, но даже легкая качка вызывала у Бланк рвотные позывы. Она почти не могла есть, и за неделю ее природная худоба превратилась в болезненную. Некогда белая кожа обтянула скулы пергаментом, и лишь огромный живот колыхался под грудой одеял.

Ранним утром слуга разбудил Ривалина.

– Ваша жена зовет вас, господин, – юный Карневаль пытался растолкать короля и, в то же время, избежать его гнева.

Ривалин швырнул в парня кубком, но все же встал и поплелся в каюту своей королевы.

Бланкефлёр лежала высоко на подушках, а ее постель была залита кровью. Меж лоханок с подогретой водой суетились ее служанки.

– Я верю, любимый, что наш сын будет прекраснейшим созданием, из всех, когда-либо выношенных женщиной. Я так хотела увидеть его, несмотря на испытанные мной муки. Я сокрушаюсь лишь, что мне не доведется лицезреть его взросление.

Ривалин зевнул – даже измученная схватками, дама его сердца выдала целую скорбную речь.

– Это всего лишь роды, дорогая супруга, – успокоил ее король, – все женщины через это проходят. Да, чуть раньше срока, но это не важно. Скоро ты сможешь прижать к груди нашего наследника. Ну, а коли его рассудит забрать Бог, то вскоре мы заделаем нового сына.

Бланкефлёр закатила глаза со стоном. У нее и кричать уже не было сил.

– Назови его Тристаном, любовь моя, ибо он увидит свет средь печали и скорби.

***

Ривалин топтался около кровати, осознавая, что сейчас он вряд ли может чем-то помочь, и лучше бы оставить жену наедине со служанками.

– Господин, – Карневаль робко тронул его за локоть, нарушая мысли короля, – кажется, ваша жена уже не дышит.

Ривалин нахмурился и схватил королеву за руку. Стоило ему выпустить изящную, стремительно холодеющую ладошку из своих пальцев, как она безвольно упала на одеяло. Он в отчаянии обвел взглядом притихших служанок.

– А мой сын? – растерянно сказал он.

– Господин, – Карневаль не хотел давать ложную надежду, но не мог смолчать, – Еще есть шанс спасти его.

– Что ты мелешь? – заревел Ривалин, – Как можно его спасти, если мать умерла, а ребенок застрял в утробе.

– Нет времени медлить, – сказал слуга, – Мы должны разрезать плоть и достать ребенка. Моя матушка так поступала с околевшими овцами во время окота. Ягнята в животе оказывались живыми.

– Королева – это не какая-то там овца! – закричал Ривалин, – Ты предлагаешь осквернить тело моей жены и сестры могущественного короля Мейрха!

– Воля ваша, – Карневаль отступил от ложа Бланкефлёр. Он не мог отделаться от мысли, что живот ее продолжает вздуваться под одеялом. Хотя, возможно, это была всего лишь игра воображения и выходящие из тела газы.

– Что для этого нужно? – вдруг сказал король, грубо подталкивая парня к кровати королевы.

– Острый нож, теплая вода и чистое полотно, – Карневаль прикусил губу, раздумывая, что будет, если его предприятие потерпит неудачу.

Ривалин вытащил из-за пояса кинжал и откинул одеяло. Живот, натянувший сорочку, был чудовищно бугрист. И все же король отвернулся, когда лезвие коснулось желтой, как церковный воск, кожи.

Тишина, воцарившаяся за его спиной, пугала. Он слышал тяжелое дыхание Карневаля и шуршание юбок служанок. Король вздрогнул, когда раздался звонкий шлепок, один и еще один. Кто-то мякнул, запищал, как притопленный щенок. Наконец, ребенок в руках Карневаля заорал во весь голос, прочищая легкие, и слуга сунул его служанке, а та, как есть, в окровавленных пеленах, вручила королю.

– Теперь, я должен назвать его Тристаном? – спросил растерянно Ривалин. Ребенок казался подозрительно смуглым, несмотря на белесые волосенки.

– Это девочка, сир, – встряла служанка.

Ривалин развернулся в ярости, возвращая дитя женщине – Карневаль склонился над чем-то, что показалось королю кровавым ошметком мяса рядом со вспоротым чревом королевы – белым цветком с багровой сердцевиной. Слуга вскрыл оболочку второго плода, крохотного и совершенно синюшного.

– А вот это – мальчик, – успокоил он короля, когда второй младенец хоть и вяло, но все же запищал, – двойняшки, сир.

– Сир, нужно как-то назвать и девочку, – заметил слуга, – может, Элиабель? Или Бельфлёр? – начал подсказывать он.

Ривалин покосился на дитя с коричневой, как кора дерева, кожей.

– Она сказала: «печаль». Пусть будет Тристесс.

***

Король с балкона наблюдал, как два белокурых ребенка сражаются на деревянных мечах.

– Им нужно меньше находиться на солнце, – заметила королева Эллейн, – Они выглядят, словно отпрыски темного альва, а не твои наследники, – она положила руки на круглый живот, зажмурилась и отступила в тень.

Ее бледная с рыжими веснушками кожа мгновенно краснела, стоило ей забыть прикрыть лицо вуалью. Другое дело Трис и Тристан. Они быстро смуглели, и лишь яркие, как сапфиры, глаза сверкали на их чумазых личиках.

Ривалин поджал губы. Немногие знали, что близнецы покинули чрево Бланкефлёр через семь месяцев после брачной ночи. На мать они похожи были лишь цветом волос.

Его новая жена, Эллейн, возможно, родит сына, но наследником по-прежнему остается старший, Тристан. Король, пребывал в полной уверенности, что мачеха души не чает в его детях и относится к принцу, как к собственному ребенку. Ее немного раздражала принцесса, но это вполне объяснялось дерзостью девчонки. Слуги совершенно с ней не справлялись, а когда король не слышал, называли драконьей невестой.

На импровизированном ристалище Карневаль бдительно следил, чтобы дети не покалечили друг друга. И все же один из близнецов схватился за ушибленное колено, отбросил меч и кинулся с завываниями к няне, уткнувшись ей в подол.

– Ну, все, хватит. Более я не стану это терпеть, – рявкнул король и спустился во двор. Трис принимала участие во всех мальчишеских играх, что совершенно не подобало принцессе, – Отдай девчонку нянькам, пусть учится бренчать на арфе. И подыщи моему сыну крепкого бастарда для парного боя.

– Но… – попытался возразить Карневаль.

Король не собирался слушать слугу, развернулся и скрылся за дверями замка.

Оруженосец ободряюще похлопал Трис по плечу. Тристан оторвался от няньки и заплакал еще горше.

– Я тоже хочу играть на арфе, а не драться. Вот убегу из дома и стану менестрелем.

– К несказанной радости новой королевы, – подметил Карневаль, уводя детей в зал.

Эллейн все еще наблюдала из окна.

***

– Я не хочу разучивать песни. Не хочу колоть иглами пальцы, прясть и вязать, – вопила Трис. Но Карневаля не так легко было вывести из себя. Он посмотрел на измусоленный кусок гобелена, где кони были похожи на собак, а собаки на жуков, и улыбнулся. Арфа под ее пальцами издавала мяукающие звуки.

– Он меня так ненавидит, потому что пообещал отдать дракону? – всхлипнула Трис, шарахнув деревянным мечом по струнам. Тристан тут же взвился, защищая инструмент от нападок сестры.

– Откуда вы узнали, госпожа? – спросил слуга.

– Все это знают, – ответил Тристан, которому каким-то чудом да удалось завладеть мечом. Ярость придала ему силы, – отец рассказал мачехе после пира, а она разболтала своей камеристке, камеристка конюху, а конюх…

– Замолчи, – оборвал его Карневаль, – ваш отец убил дракона и принес его язык в качестве доказательства.

Тристан хмыкнул.

– Вот будет неловко, когда дракон все же явится за обещанным, – дерзко ответил мальчик. Трис изо всех сил держалась, чтобы не выпустить слезы, наполнившие глаза до краев. Она знала, что стоит только дать слабину – и они хлынут рекой.

– Я сама убью этого дракона, – вскричала Трис, и Карневаль посмотрел на нее с нескрываемым восторгом. Такая принцесса точно сможет!

– Ты не станешь рыцарем, – Тристан хлопнул сестру подушкой по спине, – Дамы не воюют с драконами, они ждут в башне, когда их спасут.

– Ты и сам не рыцарь, плакса, – Трис запустила подушкой в ответ, попав брату по уху, и они кинулись друг на друга с кулаками.

– Я буду бродячим певцом, а все дамы будут влюбляться меня за один только прекрасный голос.

– Тише вы, – разнимая детей, рявкнул Карневаль, – я не отдам госпожу дракону, если он действительно существует.

Тристан потянулся за холодным молоком, но слуга заметил вдруг, как подозрительно вытянулся на полу котенок, лакавший из чаши принца.

Карневаль выбил из рук мальчика кружку и кинулся вытирать белые капли, попавшие Тристану на лицо и руки. Кожа принца мгновенно покрылась красными пятнами. Трис с ужасом смотрела на котенка, а Карневаль подумал, что донести королю об отравленном молоке будет совсем непросто.

***

Карневаль ехал на лошади подле Тристесс и Тристана, вполглаза наблюдая за королевской четой и с еще большим вниманием за старшими детьми Ривалина. Его все больше тревожило обещание короля. Теперь он служил при молодом принце оруженосцем, и юные девицы поглядывали на него с восторгом. Но Карневаль не спешил жениться. Он привел ко двору свою младшую сестру, Бранжьен, и теперь был занят тем, что отваживал от нее излишне настырных кавалеров. Бранжьен прониклась к принцессе симпатией, а вот королеве служанка не пришлась по душе.

– Зачем ты взял во дворец эту ведьму, – шипела на короля Элейн после жаркой ночи, – если с моими детьми что-нибудь случится, так и знай – виновата будет она.

Трис искренне любила сводных братьев, рыжеволосых сорванцов Гарета и Эллира. Но мачеха так и не потеплела к падчерице. Зато она хвалила утонченные манеры Тристана, обходительность, его воистину волшебный голос и игру на арфе. И непременно подчеркивала несуществующие воинские таланты пасынка. Но Карневаль уже знал цену ее благосклонности. Теперь только его сестра могла готовить пищу близнецам.

Белоснежный красавец-олень ступил на поляну. Елейный голос королевы остановил Ривалина, схватившегося за лук.

– Дорогой, может быть позволишь показать свою доблесть принцу?

Король сделал знак Тристану, и юноша пришпорил своего скакуна. Конь взрыл копытами землю и рванул за удирающим от собак оленем. Карневаль поскакал следом, безнадежно отставая. Он затрубил в рог и ответный едва слышный сигнал донесся из чащи. Трис тоже погнала лошадь, пытаясь выжать из смирной кобылки невозможное: по рядам придворных прокатился возмущенный ропот. Заливистый смех мачехи бил в спину зловещим эхом.

Когда Трис догнала Карневаля, слуга стоял у оврага, сжимая кулаки от бессилия. Тело ее брата сломанной куклой лежало на дне. Подстреленный олень бился в конвульсиях у корней векового дуба – ему хватило сил перепрыгнуть препятствие, но уйти далеко он не смог. А чуть поодаль пасся конь Тристана

Трис подошла к лесному красавцу и, давясь слезами, перерезала ему горло. Карневаль ринулся к принцессе.

– Мы не можем сказать королю, что принц погиб!

Девушка непонимающе взглянула на оруженосца. Но Карневаль встряхнул ее за плечи:

– Ты наденешь его одежду и возьмешь его коня. Мы переоденем принца в твое платье. Тристана не вернуть слезами. Ты хотела получить меч, так бери его Трис! Плакать будешь потом. Или ты подождешь, когда за тобой придет дракон?

Девушка мотала головой, растрепанные короткие кудри, забрызганные кровью оленя, слипались сосульками. Карневаль еще раз тряхнул ее, прерывая истерику, и полез в овраг.

– И что потом? – сказала она, стараясь не смотреть на обнаженное тело брата, все еще не решаясь поменяться с ним одеждой. Голубые глаза Тристана подернулись тусклой пленкой и смотрели в неведомое. «Не быть ему менестрелем, как никогда не стать великим рыцарем»

Карневаль приподнял лицо девушки за подбородок и заглянул на самое дно ее васильковых глаз.

– Потом ты наловчишься играть на арфе. Выучишь наизусть все саги, которые он любил. И будешь петь так сладко, чтобы никто не заподозрил подлога. Ни единая живая душа.

Карневаль отпустил принцессу и почтительно отвернулся, пока Трис переодевалась. А затем они натянули платье на израненное тело принца. Трис шнуровала корсет на тонкой талии брата почти наощупь – полные слез глаза туманили взгляд.

Оруженосец перекинул тело через круп своего скакуна. Помог забраться Трис в седло на жеребца принца и повел под уздцы коня со скорбной ношей медленным шагом. Лошадка Трис побрела следом, тревожно всхрапывая.

На встречу им спешили всадники, обеспокоенные долгим отсутствием принца. Король спешился. Кожа дочери уже не казалась такой смуглой, черты заострились, ему виделось, что она могла стать настоящей красавицей…

Карневаль с тревогой отметил, что к королевской охоте присоединился неведомый ему рыцарь. Герб с зеленым драконом на золотом поле украшал его щит.

– Ты пришел за положенной тебе неожиданностью? И вот она! – Ривалин сбросил тело к ногам незнакомца. Даже Эллейн притворно охнула, когда, испугавшись, тонконогий жеребец взвился на дыбы. Копыта опустились в дюйме от головы мертвой принцессы. Лицо Зеленого Рыцаря такое темное, будто вытесанное из коричневой яшмы, тем не менее имело приятные черты. Но при взгляде на Ривалина окаменело, не выдавая ни тени радости, ни скорби. Рыцарь скользнул взглядом по юному принцу, приложил руку в латной перчатке к сердцу и слегка склонил голову. Конь его попятился, а затем рыцарь развернул скакуна в сторону моря и помчался во весь опор прочь из окрестностей Каноэля.

Король закатил оплеуху стоящему рядом сыну.

– Хватит мотать сопли на кулак, ты должен вести себя мужественно. Твоя сестра не ныла бы сейчас, как слепой щенок.

Трис схватилась за горящую огнем щеку. Надо было бежать за драконом – все лучше, чем остаться в доме, где она была ребенком-неожиданностью. Жертвой, с которой уже давно смирились. Карневаль бережно поднял мертвую «принцессу», и шепнул королю, что отвезет ее в замок, чтобы Бранжьен омыла тело и подготовила к похоронам.

***

Младший сын Эллейн крутился рядом, пока Трис сажала терновый куст у надгробия:

– Что у тебя за руки, брат!

Трис уставилась на грубые ладони, перепачканные землей и исколотые колючками. Мозоли и ссадины, обломанные ногти.

– Такие маленькие, и пальцы тонкие, девичьи, – пояснил Эллир. Он жевал яблочный пирог и болтал обо всем подряд без умолку, прихлебывая сидр прямо из кувшина, – Это верно от игры на арфе? До чего хороши пироги сестры Карневаля! Ты же сорвал цветок ее невинности, брат? Она смотрит на тебя с таким обожанием во взоре!

Трис хотела сказать, что сегодня пирог пекла вовсе не Бранжьен, но последние слова брата ее совсем смутили. Младшие братья все чаще требовали доказательств ее мужественности и ей приходилось придумывать несуществующие победы над женским полом. Сегодня Трис ели отвязалась от навязчивого внимания новой горничной королевы. Но пирог, что умял братишка, пришлось принять из вежливости.

Эллир, прикончив лакомство, убежал. Трис склонилась у надгробия, предавшись скорби, но ее уединение вскоре было нарушено.

– Мы должны бежать прямо сейчас, Трис, – Карневаль держал в руках дорожную сумку.

– Твой единокровный брат мертв. Он съел что-то, предназначавшееся тебе? – спросила Бранжьен и покосилась на неполный кувшин с сидром. На мраморной плите лежал мертвый воробей, угостившийся крошками.

– Но куда? – в отчаянии воскликнула принцесса.

– К твоему дяде, в Тинтагель. Он знает из моих посланий, что новая королева не любит детей его сестры.

– Я смогу ему открыться? – неуверенно спросила Трис.

– Он примет тебя, как сына, – ответил Карневаль, – И принял бы как дочь, но король Мейрх не сможет утаить долг чести от своего сюзерена. Зеленый Рыцарь один из воинов Круглого стола, и никто не посмеет отказать ему в праве на обещанное дитя.

Трис коснулась ладонью мраморной плиты над могилой брата.

– Спи спокойно, Тристан, твоя арфа будет петь в Тинтагеле, как ты всегда и мечтал.

***

В Корнубии, при дворе короля Мейрха, принца из Лайонессе встретили радушно. Тристан услаждал дам игрой на арфе, и хоть при дворе шептались, что молва польстила голосу и мастерству принца, но даже злопыхатели отдавали должное его обаянию. Тристан был высок ростом, широкоплеч, хоть и тонок в талии, мечом владел изрядно, как и положено знатному юноше. Оливковая, по девичьи гладкая кожа, нос с горбинкой, миндалевидные глаза, яркие, как сапфиры – дамы считали его самым прекрасным и самым неприступным принцем во всем королевстве.

Придворные, заставшие при дворе Бланкефлёр, считали, что юный принц похож на мать разве что льняным цветом волос, а на грубого отца-пикта – и того меньше. Но Мейрх обрывал подобные слухи. «Чей бы жеребец не заскочил во двор, а кобылка-то была наша», – со смехом отвечал он на двусмысленные намеки, набрасывающие тень на честь его рода.

О целомудрии Тристана слагали легенды. Карневаль доверил королю тайну: юноша грезит о гибельном месте за Круглым столом и хранит себя, чтобы прикоснуться к Граалю. При дворе принц отметился в нескольких стычках.

Но и рыцарские подвиги не заставили себя долго ждать.

***

– Ты сумасшедшая, Трис, что бросила вызов Морхольту! – сокрушалась Бранжьен, – Он же настоящий великан!

– Как я могла знать, – ответила Трис, – Это единственный рыцарь круглого стола, которого я могла бы убить с пользой для королевства моего дяди и его подданных. Ты же слышала, какой данью он обложил корнуобцев? Король Мейрх ежегодно должен отдавать сто девиц на поругание его дружине. Что, если в следующий раз жребий падет на тебя, моя милая подруга?

Карневаль старался сохранять спокойствие, поучая Трис, впервые участвовавшей в настоящем турнире.

– Все будет хорошо, принцесса. Турниры в Камелоте проходят по законам рыцарства, а значит погибнуть на них сложнее, чем во время охоты в лесах Лайонессе. Монет, выданных на содержание твоим дядей, с лихвой хватило на отличные латы. Оружейник принял заказ и сделает все как надо, по твоим меркам. Доспех выдержит любой самый мощный удар. Верхняя броня будет полностью укрывать кольчугу, а шлем – стоять на плечах кирасы, поверх подшлемника. Двигаться в доспехе ты не сможешь – твоя задача направить копье в щит противника. Латы и седло будут скреплены ремнями, высокие луки не дадут тебе вылететь от удара. Тяжесть щита ляжет на бедро, копье будет поддерживать специальный крюк на кирасе. Коня же закроют металлические пластины. Турнирное копье тупое и хрупкое, – продолжил оруженосец, – им нельзя поразить соперника.

Трис кивала, понимая, что внутри доспеха она будет болтаться, как сухой орех в скорлупке.

– И когда это мой брат успел набраться этой рыцарской чуши! – Бранжьен достала из кармана фартука пузырек, – После сшибки будет рубка: Морхольт закаленный боец и тебе не устоять перед ним. Он чудовище, недостойное быть рыцарем, и лишь позорит рыцарей Круга. Ты не уступаешь в росте мужчинам, но Морхольт – огромен, как огр. И также неповоротлив. Я пропитаю наконечник копья и лезвие настоем редких трав. Знаю, это бесчестно, но ты ведь не рыцарь, Трис. Держи копье низко, чтобы зацепить его ниже бедра, но выше голени. А потом измотай его. Прыгай вокруг него, как блоха, бей лезвием под колено, и в лодыжки. Жаль в сочленения лат, как оса. Ты разозлишь его, милая. Но и одного легкого укола будет достаточно. Увидишь, он быстро почувствует действие яда.

Трис колебалась, принимая пузырек. Но она вспомнила заплаканных девушек, покидающих Корнубию на ирландской ладье и сомнения оставили ее.

***

Голову Трис наполнил звон, когда копье Морхольта ударило по золотому льву, рыкающему на зеленом поле щита. Ее тряхнуло в седле так сильно, что она даже не поняла, каким чудом не слетела с лошади. Сложная конструкция, придуманная Карневалем, сработала. Конь добежал до конца ристалища и остановился. Конец ее копья расщепился, и оно преломилось ближе к навершию. Копье рыцаря-гиганта разлетелось на куски. Он уже ожидал Трис с мечом наперевес, пока Карневаль еще возился с застежками ее верхнего доспеха и помогал слезть с коня.

Трис действовала по плану. Морхольт махал мечом, но противник был для него слишком быстр и удары не достигали цели. Свирепый великан с каждым взмахом и шагом двигался все медленней, становился все неповоротливее. Зелье Бранжьен действовало. Он давно скинул подшлемник – холодный пот застилал глаза. Рыжие кудри повисли мокрыми сосульками, грудь сотрясалась в натужном дыхании. Трис чувствовала, что и ее силы на исходе – прыжок, перекат, укол, опять перекат, ложный бросок, прыжок назад и в сторону, ложный выпад и снова укол шестигранным кинжалом. Морхольт заревел и рухнул, его уши наполнил гул осиного роя, а глаза окончательно ослепли за кровавой пеленой. Трибуны взорвались от ликования.

Трис поймала одобряющий взгляд Карневаля и торжествующе улыбнулась в ответ. В следующем туре ей предстояло победить Зеленого Рыцаря, но доблестный Паламид предложил отложить поединок, пока оба соперника не оправятся от ран, и смогут помериться силой в более непринужденной обстановке.

На куртуазном рыцарском, это звучало: «Сегодня мышонок одолел медведя, потому что храброму мышонку повезло, но бывалого кота ему так просто не обмануть».

***

– Возлюбленный племянник, – начал издалека король Мейрх, – моим придворным, наконец, удалось уговорить меня жениться. Выбор мой пал на Белокурую Эссилт Ирландскую. Только тебе могу я доверить эту миссию. Твоя внешность, нрав, чудесное пение, я уверен, способны растопить сердце ее родителей.

– Это легкая служба, дядя, – поклонилась Трис, – я привезу тебе невесту, добром или силой.

– Тебе будет не просто очаровать ирландцев, ведь по твоей вине брата королевы изгнали из Рыцарей Круга, – Карневаля снедало беспокойство, но ни один мускул на его лице не выдал волнения. Его обожаемой принцессе пора в дорогу, и верный оруженосец не подведет.

Трис пожала плечами, стараясь не шипеть от боли, пока Бранжьен промывала особо неприятную рану в боку. Тело девы-рыцаря покрывали синяки, ей казалось, что ноет каждая косточка, и особенно сильно ломило спину у лопаток. Она не жаловалась, но Карневаль и сам видел, что принцесса едва сдерживает стоны.

Слишком много битв за последние несколько лет, а ведь Трис еще нет и девятнадцати. Паламид, наконец, напомнил об отложенной битве, но в самый разгар схватки, обоих рыцарей призвали на войну, они пожали друг другу руки, заключив временный мир.

– Морхольт оклемался от ран, – Карневаль докладывал обстановку, – И он в ярости. Его головорезы нападают на наши суда. Эссилт осаждают женихи, и, говорят, ее отец придумал для них презабавное испытание.

– Какое? – насторожилась Бранжьен.

– Дракон, – вздохнул Карневаль, – Дракон у берегов Ирландии. Не наш старый зеленый приятель. А морское чудовище.

***

Падая на камни, Трис с трудом отклонилась от слепого удара гигантской палицы, а затем ее заслонил собой Карневаль, с размаху обрушив двуручный меч на голову ирландца. Череп хрустнул, но и меч надломился. Зеленый дракон дыхнул на великана огнем, пикируя из-за туч. Морхольт заревел от боли, рыжая борода и клочковатый венчик волос вокруг блестящей лысины занялись пламенем. Теперь, когда Паламид явился так кстати на помощь, казалось, он может быть не только противником. И все же он оставался для Трис невольным соперником.

– И опять, настырный островитянин, ты на моем пути, – Паламид стоял перед Трис, поигрывая мечом, – в истинном облике, я не оставил бы от тебя и горстки угля.

Трис молчала, прикидывая, как избежать очередной схватки с сарацином.

– Зачем ты едешь ко двору Ангена Ирландского? – воскликнул сарацин, – Молоко на губах не обсохло, и туда же жениться!

– Мы должны доставить невесту, для короля Мейрха, – ответствовал за Трис Карневаль, – а тебе-то зачем белокурая Эссилт? Разве может обычная женщина выносить дракона?

– Только девочку, приятель, – рассмеялся Паламид, – Девочка была бы большой удачей. У сына не вырастут крылья.

Сарацин обнажил меч.

– Преклони колено, Карневаль. Странно, что никто не додумался раньше, но для меня эта такая же честь, как для тебя.

Паламид стукнул Карневаля мечом. Лезвие ожгло холдом, скользнув плашмя по обнаженной шее.

– Посвящаю тебя в рыцари, благородный Карневаль. Служи доблестно, защищай своего господина и сюзерена.

Сарацин обратился к Трис:

– Ты верно не знаешь еще, юный принц. Но твой отец умер. Ты стал королем Лайонессе. Король Артур осудил твою мачеху, как отравительницу, лишил ее титула и всех имеющихся у ее рода земель. Не пора ли тебе вернуться на родину и заняться делами своего королевства?

***

Элиа заерзала в нетерпении. Мать заканчивала рассказ.

– Все малышка. Дальше ты и так все знаешь.

Элиа, запротестовала. Истории о рыцарях она готова была слушать снова и снова. О том, как Трис сражалась с чудовищем прямо посреди моря на небольшой ладье, которой управлял Карневаль. Как гарпун Трис поразил морского змея в левый глаз, а огненное дыхание Паламида низвергло чудовище в бездну вод.

Но Элию интересовала и не меньше история любви. Если верить Бранжьен: Паламид и Эссилт выпили волшебный напиток, сваренный ирландской королевой-матерью. Возможно, так она хотела отомстить за своего убитого брата, Морхольта. Невзаимная колдовская любовь, стала хуже проклятия. Эссилт влюбилась в вассала ее жениха, юного рыцаря с нежным голосом и девичьим лицом, а не в могучего Паламида. А вот дракон сгорал от страсти по белокурой ирландке.

Эссилт страдала от немыслимого благородства Тристана, а Паламид от безумной ревности. Эссилт сбегала от мужа, следуя за своим рыцарем, а Тристан настойчиво возвращал ее обратно, верный королю и сюзерену. Но никакие обеты не спасли бы Трис от гнева дракона, если бы, застав врасплох соперника, тот не убедился воочию, что на постели между Белокурой и Тристаном лежит длинный шестигранный клинок.

Управление Лайонессе Тристан доверил бывшему оруженосцу. Нет никого достойнее и мудрее Карневаля. Сердце Трис щемило при расставании так сильно, что почти заглушило болезненную ломоту во всем теле. Она заигралась в рыцарей и не хотела закончить жизнь игрой в короля.

Бранжьен считала, что на Трис действует некий неизвестный ей яд или темное чародейство. Она ругала почем свет стоит настырного дракона-сарацина, влюбленных в Тристана дам и собственного бесчувственного брата. Эссилт рвалась на помощь Бранжьен, ухаживать за измученным болезнью рыцарем, так что король не выдержал и отослал страдающего Тристана прочь. Снарядил корабль и отправил племянника на родину. Но жестокий шторм выкинул судно к совсем иным берегам.

***

Кого ты ждешь, муж мой и господин? – спросила белорукая Адсильтия, – За кем послал ты корабль?

– За любовью всей моей жизни, – честно ответила Трис.

Столь сильную боль в спине было невозможно терпеть. Чудесное зелье Адсильтии, слывшей искусной врачевательницей, почти не действовало. А ведь поначалу Трис действительно казалось, что она исцелилась, что боль отошла, и яд перестал разрушать ее мышцы и кости.

Адсильтия поджала губы и подошла к окну. Корабль разлучницы показался вдали. Вот-вот достигнет он берегов Арморики. Раньше Адсильтия думала, что только раны мешают мужу возлечь с ней, но даже когда Тристан не изнывал от боли, и тогда не возжелал он разделить с ней ложе. Теперь-то она знает, что дело было в другой, в Белокурой Эссилт, которую он не в силах забыть. Что ж, она встретит ее на берегу с достоинством. Пусть знает, что лишь по ее прихоти погиб юный Тристан.

– Не видно ли корабля на горизонте с белыми, как снег, парусами? – спросила Трис, изнемогая. Судороги сводили руки и ноги, будто стальные крючья впивались в ребра изнутри и рвали их, выворачивая наружу. Трис терпела, чтобы остаться в сознании, когда причалит корабль.

– Ни единого суденышка, – твердо сказала Адсильтия, наблюдая, за подыскивающим удобную бухту кораблем, скрывшимся за соседней скалой, – Я вижу только крохотные лодки, вышедших на промысел рыбаков.

Адсильтия спустилась по лестнице в гостевой зал. Трис, шипя от боли и шатаясь, вышла на балкон, нависающий над каменистым уступом. Получил ли Карневаль весть? Вот бы спрятать лицо в его ладонях и почувствовать себя не доблестным рыцарем, а маленькой девочкой, ищущей утешение в его крепких объятьях.

Новая волна судорог пробежала от плеч до колен, выворачивая суставы. Кости трещали, разрывая плоть и кожу. Трис перешагнула через низенькую ограду и рухнула головой вниз в морскую пучину.

Карневаль стоял на палубе и смотрел на венчающий белоснежные скалы Арморики замок. В высоте реял зеленый дракон, сопровождавший его корабль от самого Лайонессе. Из самого высокого окна вдруг рухнула вниз подстреленной чайкой хрупкая фигурка. Сердце рыцаря пропустило удар, а затем забилось сильнее. Из пены волн, расправляя могучие крылья, взмывал в вышину другой дракон, золотой и юный, впервые обратившись так поздно и оттого мучительно.

***

Элиа слушала с нескрываемым восторгом. Она знала, что Трис еще многое могла бы рассказать, но в эту ночь и так более, чем достаточно.

Девочке так устала, что готова уснуть сразу, едва голова коснется подушки. Завтра – тяжелый день. Отец не любит, когда Элиа пропускает тренировки. «Нужно уметь сражаться любым оружием, Элиа, – повторяет отец, когда девочка скулит от боли в то время, что мать растирает каменные от напряжения мышцы и смазывает пахучей мазью ссадины, – Железная броня крепче чешуи дракона. Ты должна владеть не только огнем, но и мечом. Когда саксы уходят на войну, они оставляют рыцарскую честь дома. И ты забудь о чести. Многие короли считали, что их замок в надежном тылу, до тех пор, пока там неожиданно не объявлялся враг».

Элиа с нетерпением ждет завтрашнего вечера, когда можно будет развернуть крылья и ринуться в грозу, нырять и взмывать вверх с воздушным потоком, планировать меж гигантскими серыми волнами и свинцовыми тучами. Отец будет стоять на утесе, с тревогой наблюдая за резвящимися в небе ящерами. Если саксы захотят взять остров, то стенобитные машины с кораблей могут пробить и драконью грудь навылет. Карневаль считает, что лучше пусть захватчиков встречают скалистые берега и белые стены Каноэля, чем его драконы.

Паламид зовет в теплые страны, где пустыни бескрайни, а в напоенных зноем и прохладой оазисах зреют невиданные фрукты. Туда, где дворцы утопают в цветах глицинии и туберозы. Но Карневаль знает: саксы дойдут и туда. Многие из них останутся в пустыне навсегда, и их кости будут лежать на чужой земле, выбеленные песком и южным солнцем. Но те, что дойдут, принесут на своих щитах смерть и разорение.

Старшего дракона, Паламида, терзают видения. Пророчества внушают тревогу: Лайонессе не простоит долго: острова не достанутся саксам, но их заберет море.

Каждый год Трис делает отметку на скале у кромки воды в штиль. И каждая следующая насечка выше прошлогодней почти на десять футов.

– Позже, – говорит Карневаль грозному тестю-дракону, – Пока скалы еще видны над водой, король не покинет Лайонессе. Элиа еще недостаточно сильна, чтобы лететь далеко. Ее руки не такие крепкие, как у Трис – сейчас шесть боев из десяти заканчивается тем, что шестигранный меч Элии падает на песок.

Паламид вздыхает, но соглашается. Старый дракон не улетит никуда, пока его нежная Бранжьен на стороне брата-короля. Он давно избавился от чар любовного напитка и страсти к белокурой Эссилт и нашел свое счастье подле отважной дочери.

– Мы останемся пока, – соглашается Паламид, – еще футов тридцать я готов потерпеть. Но я не хочу, чтобы море застало меня среди ночи в постели.

Круглый стол опустел, драконы свободны от прежних обетов данных Королю. Сердце Трис рвалось к берегам Камланн, но рождение Элии удержало ее от игры в чудесное спасение рыцаря Круга. А впрочем, остановил ее не младенец, а возможная встреча с Эссилт и Адсильтией – с Белокурой и Белорукой.

– Нас больше не касаются игры других королей, – сказал Карневаль, а Бранжьен встала в дверях на пути Трис и Паламида, закованных в доспехи, призывая господ-рыцарей убрать до времени мечи.

Паламид считал, что два дракона вполне могут изменить ход битвы. Но аргументы Бранжьен с орущими младенцами на руках были сильнее.

А потом пришли саксы и стало не до скорби по Камелоту. Возможно, год или два у Элии еще есть в запасе, чтобы сражаться пока лишь с грозой и стрелять из лука по соломенным чучелам во дворе. Но вряд ли больше двух.

И когда придет время для огня и меча. Элиа узнает, каково быть внутри саги, которую слагает история прямо сейчас.