Трое.

Губительныйсоюз,

мешает твердой мысли, проявится.

Но время нам дает всегда,

одно мгновенье, в трезвой памяти очнуться

и сделать шаг туда, от куда нам так трудно возвернуться.

Нет того воспоминания, когда ты перешел грань, в которой тебя, просто как кусок железа уже не назвать, но можно назвать так, сломанным человеком. Тот самый человек, который уже не может вспомнить самого себя как железа грань. Но сказать что я тот, кто я был и тем или кем я остаюсь прежде, во мне есть этот кусочек металла. И у меня есть то, что мне ни когда не потерять. Она для меня все, и только для меня одного, и ни кем, если бы я захотел ее ни как не заменить. Потому что она у каждого своя, то, что мы зовем душой человека. Только это, в моем существе пока еще живет и хранит надежду и то прекрасное и светлое, что просто возьмет и перенесет в ту часть тела тепло, где его так не хватает. Чтобы меня не мерили как вещь, почти не имеющей цены, и не оценивали по каким-то своим дешёвым мерилам финанса, не ломали как старое, ржавое железо, а просто ценили как часть того, что все-таки я человек. Хоть кто-то же должен это во мне увидеть. И я не могу сломаться как кусок старого железа, которое потом перекуют в новое, не зависимо от старых характеристик. Которые уже ни кого не волнуют, лишь бы была прочная основа, а из какой стали вы это получили, вот это секрет. Как то, старое подобие, ковкой и добавкой новых элементов. К душе человека такие методы передела просто не приемлемы. Но присмотреться то надо. Вдруг там, в груди ещё сияет. Не огонёк, а отгоревшая зола с угольками, но она ещё в состоянии вспыхнуть и до расти, до полноценного огня. С лучистым светом, с жаром, да таким чтоб души таяли как масло. Да сложно в такое поверить.

Но моему подобию уже возврата нет, и ни как его не восполнить, сколько ни старайся, как тот ржавый, старый кусок перекованного железа, душа с крепкой основой уже не получится, но трепет жизни в неё вдохнуть можно, есть ещё надежда, или хотя бы произвести попытку. Сама бытность наша, которая нас называет людьми, толкает нас на то, чтобы мы просто брали и ковали из себя то, что хотим увидеть в будущем, только зачем, и что из этого выйдет, вот вопрос. Об этом можно только догадываться. Но всякому индивиду очень интересно, кто он в душе? Вопрос только один. А хотим ли мы этого сами, при этом сами того не зная помогая уничтожать в себе остатки веры во что-то людское. Зачем задавать вопрос, на который сами не можем сказать простой для самих себя ответ..... или просто не хотим услышать его. Так все просто, а ответить очень тяжело. Вот и я сам себе задаю тот же вопрос, когда вспоминаю свою прежнюю жизнь. В которой имелось место быть и жене и двум замечательным детям. До того рокового дня когда я все потерял. Живя теперь в подвале среди труб подземных коммуникации, здесь хотя бы можно зиму переждать. Где из мебели только рваный, на сквозь пропитанный вшами матрац, сломанный табурет и картонная коробка вместо стола, вдоль стен разбросан различный хлам принесенный с местных свалок, отрытых в мусорных контейнерах. И по какой-то причине кого-то из нас думающих, что это еще полезные вещи. А по бетонному полу, свободно расхаживают крысы, вперемешку с мышами. Размером с ботинок сорок седьмого размера. Они нас как раньше было, не кусают, видимо привыкли делить место обитания, а может уже просто признают как своих. Разницы между нами почти никакой, годами наши немытые тела выдают запах сравнимый с крысиным, но живой.

Есть два друга, которых не бросить. Потому-что один из них, которого просто прозывали Ерофей Палыч ни куда не уйдет на одной ноге, скорее всего ее, так же скоро отрежут, из-за жутких ран. И не от того, что он лежит без одной ноги. Кстати говоря, можно сказать, что он её потерял в реальном бою. Только не там где сейчас реальная война, а под нашими ногами, и ударами этих же ног, не от того что он сильно кашляет от простуды по ночам, и примерно столько же днём, но тем не менее пьёт этот треклятый спирт, и говорит что все будет хорошо. Из его рассказа было понятно только то, что до того как стать человеком без определенного места жительства, а проще говоря бомжом. Он очень хорошо зарабатывал, был женат, но детский смех так и не разразил его трешку в центре города. Когда попался на махинациях, переписал все имущество и бизнес на жену. Пока сидел, выяснилось, что организатором всех этих проделок являлась его жена, а исполнителем лучший друг. А когда освободился, лучший друг с приятелями встретил так, что после этой встречи ему отрезали ногу, вырезали селезенку и половину легкого. И жестокий город взял его к себе на попечение, как и всех нас немощных. “ Мы и так счастливы “ – улыбнувшись и посмотрев в мою сторону, сказал он, на что я удовлетворительно кивнул в ответ. Выпил из грязной кружки спирта, поморщившись и занюхав грязным рукавом.... УСНУЛ...УСНУЛ и ВСЁ. Теперь ему легко, отмучился. Сон крепкий, только, навсегда. Или вот Вовчик, которому нет и пятнадцати. Проживший несколько лет в детском приемнике интернате. Ни когда в глаза не видел своих родителей и материнской лаской не был окружен. Но который как самый более молчаливый из нас троих, и порой казавшийся старше своих лет очень похож на взрослого, прожжённого суровыми уличными законами парня. Тоже имел свою грустную историю. На мой вопрос, почему убежал из детдома отвечал? “Били очень часто, просто так”. Это было единственное объяснение. Вроде бы понимает, что жизнь всего одна, и ее надо прожить достойно. Не обращал на нас ни какого внимания в период ломки и был готов, на что угодно ради дозы. Слушая мои слова, что надо остановиться, все равно сделал очередной укол дозы, который был последний в его жизни. Задыхаясь в пене, проклиная все, на что обращал свой взор, стиснув зубы и корчась в припадках, очень мучительно умер. В его молчаливом лике, который не проронил ни слова, тоже была своя мечта, и как не пытался я ему вдолбить в голову, что это возможно. Он всё-таки сделал свой выбор. Выбор, который удовлетворил многих, кому была безразлична судьба, таких как мы. Сами себя уничтожаем. В глубине души мне было их жалко, но я ни чем им, не мог помочь, ибо сам такой же, как они, немощный.

Сидя на теплой трубе канализации, смотря на еще теплые, но уже не живые тела моих товарищей по скромной бомжацкой жизни, и вспоминая прошлую жизнь. Я, выпив свою дозу спирта, понял, что эту зиму мне не пережить. И надо что-то в корне менять и причём не медленно, прямо сейчас. Жалко. Очень жалко, но что сделать ведь мы те, кто поступил так, и решили выбрать свой путь таким. Никого, не осуждая за такую жизнь, но тем не менее все, понимая, мы это сделали сами. У каждого бомжа на заданный ему вопрос: - Как получилось так? Всегда есть своя, по-своему трогательная история, от рассказа которой нет слёз, а только презрение. Как же нам быть. Все воспоминания нахлынивают, нападают, и атакуют. Кто я был? Что делал? Кем был для общества и для своих? А кем стал и что делаю? Не понимаю. Как туман. Туман, который держит меня в неведении и тянет мою жизнь, тянет, чтобы, что то сохранить в ней, хотя бы, как долю человеческого, что толкнёт меня к новому, а точнее к тому, что было, но уже в новом режиме жизни. Мне же осталось только одно, ни чего не бояться, и сделать хоть один смелый шаг, который так пугал меня как новое и не преодолимое. То, чего мы боимся. Просто собрать оставшуюся силу воли, и убраться из этой черта - гнилой ямы. И идти, идти вперёд. Пробовать то что у меня до того как стать таким, очень хорошо получалось. ПРОСТО ЖИТЬ, радоваться каждому мгновению, а больше всего ценить это всё. В подвале, где мы прожил семь лет, осталась только когда-то сделанная надпись, ржавым гвоздём. Три кореша, Я ...Семак, Ерофей Палыч и Вовчик. Как напоминание того что будет с нами если не преодолеть себя как страх. ПРОСТО, ТРИ БОМЖА...