Трое уходят в лес

Декабрь 1941 года. Белоруссия. Деревня, названия которой Клаус Фогель не знал и не хотел знать. Он сидел у печки в хате, где ещё утром жили люди. Люди ушли утром. Их увели его солдаты. Фогель писал дневник. Печка дышала жаром, но спина офицера оставалась холодной. Стены хаты помнили запах парного молока и детского пота. Теперь здесь пахло немецким табаком и машинным маслом.

Клаус Фогель, обер-лейтенант вермахта, тридцать два года, женат, детей нет. В Берлине его жена играла Шопена по вечерам. Он любил слушать из соседней комнаты, когда она не знала, что он слушает. Тогда музыка была настоящей. Когда она играла для него, выходило хуже. Фогель думал об этом и проводил пальцем по заиндевевшему стеклу. Палец оставлял прозрачную дорожку.

На столе лежали сводки. Сегодня отправили сто двадцать человек. Молодёжь. В рейх. На работу. Он подписал. Вчера расстреляли семью из Олешино. Укрывали красноармейца. Он подписал. Завтра будет «купание». Так солдаты называли это между собой. Фогель знал, что это значит. Раздеть. В ледяную воду. Потом построить голыми на ветру. Кто выживет, поедет в Германию. Кто не выживет, тот не поедет. Всё просто. Дисциплина. Необходимость. Он писал эти слова в дневнике и верил в них, как верят в молитву, когда боятся тишины.

«Человек привыкает ко всему, вот что самое страшное», записал Фогель.

Он закрыл дневник. Кожаная обложка была тёплой от печки. За окном выла вьюга. Декабрь сорок первого года под Москвой стоял морозный, немцы замерзали в шинелях, которых не хватало, и Фогель знал, что наступление захлебнулось, но здесь, в тылу, порядок был. Он создавал порядок. Он верил в порядок. Потому что без порядка человек сходит с ума. Фогель боялся сойти с ума. Не потому, что боялся безумия, а потому что безумного отправят в госпиталь, а оттуда, может быть, в Берлин, к жене, к Шопену, к тихой жизни, которую он больше не умел жить.

Он встал. Подошёл к окну. В деревне горело несколько окон. Солдаты грелись. Собаки выли на морозе. Где-то плакал ребёнок. Фогель прижал палец к стеклу и попытался наиграть мелодию. Ту самую. Мазурку. Шопен. Палец выводил на льду ноты, которых не было слышно. Стекло треснуло. Негромко. Тонко. Как жилка на запястье. Фогель отдёрнул руку. Трещина разошлась от его пальца, как паутина. Он смотрел на неё и не мог отвести глаз. Ему показалось, что трещина идёт не по стеклу. Она идёт по всему миру. По его миру, который он выстроил из приказов, подписей, сводок, «дисциплины» и «необходимости». И мир трескался.

Фогель вернулся к столу. Открыл дневник. Написал: «Завтра купание. Надо проверить чистоту перед отправкой. Это необходимо. Я делаю свою работу».

Он не лгал себе. Он просто переставал чувствовать. Когда человек перестаёт чувствовать, он может подписывать всё что угодно. Фогель знал это. В Берлине его жена говорила: «Ты стал другим». Она не знала, каким он стал. Он сам не знал. Может быть, он стал трещиной на стекле. Может быть, он был этой трещиной всегда, просто раньше её не видел.

Печка догорала. В комнате становилось холодно. Фогель накинул шинель и вышел на крыльцо. Снег скрипел под сапогами. Небо было чёрное, без звёзд. Вьюга утихла, и в тишине слышно было, как дышит лес. Фогель посмотрел в сторону леса. Там, за деревней, начинались болота и ельники, куда не ходили даже полицаи. Там, говорили, прятались. Кто прятался. Одинокие. Отчаявшиеся. Люди, которые не захотели привыкать. Фогель думал о них как о болезни. Как о заразе, которую надо выжечь. Но в эту минуту, в темноте, под чёрным небом, он вдруг подумал иначе. Он подумал, что они, может быть, единственные, кто ещё помнит, что значит быть человеком. Он тут же испугался этой мысли. Он вернулся в хату, запер дверь, достал пистолет и положил его рядом с дневником. На всякий случай. Чтобы помнить. Или чтобы забыть. Он сам не знал.

Он лёг на лавку, подложив шинель под голову. Печка остыла. Мороз заползал в хату, и Фогель слышал, как трещит дерево. Он закрыл глаза и попытался представить лицо жены. Не получилось. Он помнил её руки. Длинные пальцы, которые касались клавиш. Он помнил, как эти пальцы пахли. Кофе и бумага. Она работала в издательстве. Он помнил запах. Но лица не помнил. Фогель открыл глаза и долго смотрел в потолок. Потолок был чёрный от копоти. Прежние хозяева топили эту печку. Может быть, они сидели здесь с детьми. Может быть, дети спали на этой лавке. Фогель не знал. Он не спрашивал. Он подписывал приказы.

Завтра будет «купание». Он напишет в дневнике: «Операция прошла успешно. Отправлено 36 единиц молодёжи». Он напишет «единиц», потому что так положено. Он напишет «успешно», потому что так легче. И он будет спать после этого. Без снов. Он уже давно спит без снов. Фогель думал, что это и есть счастье. Спать без снов. Ничего не чувствовать. Подписывать. Привыкать.

Но стекло треснуло.

Фогель повернулся на бок и посмотрел на окно. Трещина была видна даже в темноте. Лунный свет падал на неё, и она светилась, как живая. Фогель закрыл глаза. Он не хотел её видеть. Он хотел забыть. Он хотел стать опять тем офицером, который подписывает приказы и не думает. Но трещина была внутри. Она была в нём. И он знал это. Он знал, что завтра, когда голые подростки будут входить в ледяную воду, он будет стоять на берегу и смотреть. Он будет смотреть, потому что он должен контролировать. Он будет смотреть, потому что он привык. Он будет смотреть, потому что если он отвернётся, то трещина пойдёт дальше. И тогда всё рухнет. Весь его порядок. Вся его жизнь. Вся его вера в то, что он делает правильно.

Фогель сел на лавке. Достал дневник. Написал одно слово: «Зачем?». Посмотрел на него. Зачеркнул. Написал: «Надо». И закрыл дневник. Печка совсем погасла. В хате стало холодно, как на улице. Фогель не стал зажигать свет. Он сидел в темноте и слушал, как воет ветер за окном. Вой был похож на голос. Может быть, это выли собаки. Может быть, это выли люди. Фогель уже не различал.

Он лёг и закрыл глаза. Он решил, что завтра встанет в пять. Проверит солдат. Построит колонну. Проведёт «купание». Всё по плану. Всё как всегда. Он заставил себя не думать о трещине. Он заставил себя не думать о Шопене. Он заставил себя не думать о жене, чьё лицо он забыл. Он заставил себя не чувствовать. И это получилось. Потому что человек привыкает ко всему. И это самое страшное.

За окном вставал морозный рассвет. Декабрьское солнце не грело, только слепило. Снег искрился, как битое стекло. Фогель открыл глаза. Он не спал всю ночь, но не чувствовал усталости. Он встал, надел шинель, взял планшет и вышел во двор. Солдаты уже строились. У колодца мыли лицо. Курили. Смеялись. Кто-то сказал: «Сегодня купание, ребята». Засмеялись громче. Фогель посмотрел на них и подумал, что они тоже привыкли. Они привыкли быстрее, чем он. Они привыкли и не спрашивали «зачем». Может быть, они были счастливее. А может быть, они были мертвее.

Фогель пошёл к реке. Снег хрустел под сапогами. Ветер дул в лицо, и слёзы наворачивались на глаза. Он не вытирал их. Пусть видят. Пусть думают, что от ветра. Он шёл и слышал за спиной голоса. Много голосов. Молодых. Громких. Их гнали к реке. Их гнали на «купание». Фогель не оборачивался. Он шёл вперёд. К проруби. К воде. К тому, что он называл «необходимостью». Он шёл и чувствовал, как трещина внутри разрастается. Она шла от сердца к горлу. От горла к глазам. Фогель сжал зубы и ускорил шаг.

На берегу он остановился. Река Березина была чёрная, пар поднималась над водой. Лёд у берега вырублен, полынья зияла, как рана. Фогель смотрел на воду и не мог отвести взгляд. Вода была чёрная и глубокая. Она не отражала небо. Она не отражала ничего. Она была как ничто. Как пустота. Фогель подумал, что если войти в эту воду, то можно исчезнуть. Раствориться. Перестать быть. И это было бы легче. Легче, чем подписывать. Легче, чем привыкать. Легче, чем жить с трещиной.

Но он не вошёл. Он остался на берегу. Он достал планшет и приготовился писать. Он будет писать. Он будет подписывать. Он будет делать свою работу. Потому что он солдат. Потому что он офицер. Потому что он человек, который привык ко всему. И это самое страшное, подумал Фогель. И написал в дневнике: «15 декабря. Утро. Начало операции».

Сзади закричали. Заплакали. Залаяли собаки. Фогель не обернулся. Он смотрел на воду. Чёрную. Холодную. Глубокую. И ждал.