Трое в зимней долине

Железная дверца топки скрипнула открываясь. Два толстых полена заняли почти всё печное нутро. Сухая древесина тотчас вспыхнула, соприкоснувшись с горячими углями, защёлкала, брызгая искрами. Дверца в тот же миг гулко захлопнулась, задвижка лязгнула, влетая в проушину.

На плиту глухо чавкнув встал чайник и из его носика выплеснулась пригоршня холодной воды. Разлитые капли пошли шипящими пузырями, скоро превращаясь в пар и уносясь к потолку тёмного охотничьего балагана.

— Ты обещал пойти вместе со мной на перевал едва закончится снегопад. Снегопад закончился два дня назад.

Молодой, уперев кулаки в бока, стоял спиной к печи.

От дальней стены прозвучал хриплый голос, перебиваемый шорохом одежды:

— Духи предков не велят! Обождать ещё надо!

Неслышно шагнув из темноты, сухой жилистой рукой старик отодвинул с пути молодого. Из мешочка стал сыпать сушёные ягоды в закипающую воду.

— И сколько велят ждать предки? Пока снег не растает! К тому времени от моего брата ничего не останется. Или ты намеренно тянешь время? Ты поди тоже решил, как все в нашем роду, что ему не под силу одолеть перевал?

— На перевал поднимается мальчик. С перевала спускается воин. Пройдя через долину к Великой Сопке Предков он споёт песню о своей победе и принесёт в дар предкам добычу. Только тогда мы можем ему помочь.

— Я знаю. Чтобы видеть мой путь ты поднимался на вершину Великой Сопки Предков. Что мешает тебе сделать это сегодня?

— Слишком много снега скрывает тропу. У меня не хватит сил его побороть.

— Где не сможешь идти, я пронесу тебя на своей спине.

— Ты хочешь, чтобы в роду не стало сразу троих?

Крышка чайника звонко хлюпнула. По горячим бокам потекли пенящиеся струйки. Прихватив ручку концом рукава, старик сдвинул чайник на край плиты.

— Я не голоден, — отмахнулся молодой, торопливо нырнул в меховую куртку и шагнул к двери.

— Далёко ли?

— Не твоё дело, — буркнул едва слышно.

Старик расслышал. Не оборачиваясь, ответил с укором в голосе:

— Не долго броди, день короток.

Дверь захлопнулась. Пригоршня снега осыпалась с края крыши на лицо.

Молодой, запрокинув голову, смотрел на заросший могучими соснами склон сопки. С её макушки перевал, откуда должен прийти младший брат, виден ясно, крутым безлесным боком она обращена к нему. Взгляд скользнул выше, в небо. Закат не скоро.

— И без тебя путь найду! Пусть до утра искать буду!

Подъём дался не легко. Приходилось часто останавливаться, снимать снегоступы и перелазить через поваленные деревья и выворотни. Несколько раз он срывался, поскользнувшись на обледеневшем камне, откатывался вниз почти на половину пройденного пути. Выбираясь из снежной перины, смеялся и снова лез вверх, захваченный уверенностью, что с высоты он увидит тропу, оставленную братом на склоне горы за узкой долиной.

Сопка сдалась. Он, опираясь дрожащей рукой о ствол могучей сосны, стоял на вершине в одном шаге от края и смотрел в даль, подёрнувшуюся у земли морозной мглой. Над головой стремительно темнело белое с желтоватым оттенком небо. Солнце скрылось за соседней горой и тонкая полоса заката робко рдела у земли в распадке за спиной. И балагана там уже не различить.

Дух ночи пробудился, задышал в лицо, приятно студил воспалённые щёки, упруго гудел в необъятном открытом пространстве, тревожил ветви древних сосен, стряхивал с иголок колкий снежок.

Он вглядывался в сереющую внизу долину. Дымчато-белая среди мрачных провалов она пестрела чёрными проталинами будто спина чубарой кобылы. Мелкими точками по её телу двигалась неспешная вереница животных. Возможно, вышли пастись осторожные косули или быки пустились в долгий путь к летним пастбищам.

— Слишком далеко и темно. Долго я шёл, — вздохнул с досадой. Он закрыл глаз и привалился спиной к стволу. — Увидеть бы кто это.

Веки чуть подрагивали. Вскоре он перестал чувствовать их движение вовсе. Перестал ощущать ветер и запахи, слышать звуки вокруг. С каждым вдохом перед мысленным взором долина виделась всё отчётливее. Ещё миг и, не касаясь земли, он плавно полетел над проступающими сквозь снег камнями, изрисованными незамысловатыми знаками, цепочками птичьих следов между истуканами, следами лисьих лап и раскопанными норами мышей. Задерживался, вглядываясь в расщеплённые остовы старых деревьев, окруженных молодой порослью, заваленной снегом почти по макушки. И вот они, те кого видел с вершины!

Табунок пегих лошадей неторопливо шёл по подстывшему снегу от прогалины к прогалине. Остановившись на свободной от снега мёрзлой земле, худые матки жадно хватали прошлогоднюю траву, глотали почти не жуя, скалились на тычущихся в пустые вымена жеребят. Неопрятными клоками на тощих боках и шеях торчала густая блёклая шерсть и, как не старалась, не могла скрыть выпирающих рёбер, лопаток и маклаков.

Он шёл вдоль голодных лошадей, распаляясь от гнева. Шаг его становился громче и злее. Торопился найти табунщика, и наподдать ему за недогляд. И, наверное, табунщик, чувствуя это, нарочно не попадался на глаза. А может его просто нет и это дикие кони. Он остановился и протянул руку к голове стоящей рядом кобылы.

— Эй! — прозвучало тихо, почти призрачно.

Он обернулся на звук. Табунщик стоял, держась за гриву рослой кобылы, что бесшумно остановилась рядом. Казался маленьким узким, почти невесомым. Тень, а не человек. Тщедушный вид не смутил его, разозленного непорядком, и он схватил табунщика за ворот потёртой меховой куртки, дёрнул на себя. От резкого рывка шапка слетела с головы чужака.

— Братишка! Ты! — выкрикнул и одновременно оттолкнул его прочь. Узнал и тотчас испугался иссиня-чёрного неподвижного лица. Сила, вложенная в толчок, опрокинула табунщика на снег и протащила несколько шагов.

Тут же внезапная боль прокатилась крапивным ожогом по затылку, шее, спине, видение развеялось, и он открыл глаза, давясь воздухом, застрявшим в сжавшихся лёгких. Вокруг всё плыло, кипело, шипело и трещало. Его несла с собой стремительная снежная река. Лавина! Очнувшийся и ошеломлённый он судорожно хватал ртом ледяную пыль, захлёбывался талой водой и плыл в лавине, отчаянно загребая руками и ногами. Остервенело рвался наружу из клокочущих снежных струй как из когтей рыси.

Лавина крутила и опрокидывала невесомое для себя человечье тело, топила в пышном пухе, изредка позволяя вынырнуть в стылую черноту. Он чувствовал, что уступает стихии, становится с каждым мигом тяжелее и медлительнее, но, спелёнатый снежной шкурой, продолжал остервенело рычать и извиваться.

Лавина иссякла, замерла крутыми валами посреди долины.

«Ну же, вставай! Торопись!» Сил не осталось. Сердца не слышно. Ледяным панцирем сжата грудь, не вдохнуть. Он сдался. Пальцы слабо скребли плотный снег под собой, ноги не шевелились. Всё тело обратилось в единый кусок промороженного мяса. И только по щеке прокатывалась слабая струйка тепла, будоража сознание и не давая ему заснуть. Боль резанула кожу. Он разлепил глаза и на миг увидал над собой лошадиную морду, грязно-белую от настывшего на шерсти инея.

— Лошади снятся к обману. Так ведь?

В ответ тепло коснулось лица и грубый лошадиный язык пришёлся аккурат в правый глаз.

Рука самовольно медленно поднялась и скрюченные пальцы вцепились в спутанные пряди гривы. Мрак и тусклый свет завертелись вокруг - это он, вырванный из снега, покатился по насту. Он кричал, но не слышал собственного крика оглушённый болью.

Боль прошла не скоро. Освобождённое тело понемногу ожило, разум успокоился, уши услышали и глаза увидели их, огромных, седых и чёрных, в клубах морозного тумана. Поднявшись на четвереньки, он едва-едва мог ползти к ним. А они с фырканьем топтались вокруг, тыкались носами в голову и бока и с визгом отбегали в сторону, как только он делал шаг.

— Братишка! Ты с ними? — звал и плакал в голос, и боялся поверить, что это не наяву.

-2-

Вокруг темнота. Но то не ночная мгла, а тьма замурованной снегом ямы. Он помнил, что, едва засвистел над долиной ветер, гнавший плотные тучи, спрятался между двух поваленных лиственничных стволов в ямке, выстланной хвоей, наскоро растянув над головой шкуру.

Непогода бушевала долго, он съел все припасы время от времени копьем протыкая дыру в стене снежной норы.

Теперь, ощупью взяв короткое копьё, ткнул им в смёрзшуюся стену, чтобы пустить воздух в логово и за одним и узнать ночь или день. После четырёх слабых ударов, потому как в тесноте размахнуться не было возможности, в снежной стене проявилась узкая дыра и глаза увидели свет, а ноздри почуяли морозный воздух. На мгновение замер прислушиваясь и сжимая в ладони горсть снега, а то может рано ещё выпускать из укрытия обманчивое тепло. Но снаружи стояла тишина и он, улыбнувшись скорее по привычке, принялся рушить укрытие.

Обив снег со шкуры и закинув её за спину, он наконец огляделся. Сияющее солнце висело над головой бледным белым блином. Снег лежал вокруг, сделав плавный покатый склон сопки ровным. И морозный туман стёр напрочь все бугры и впадины. Место не походило на то, которое было в памяти перед непогодой, и он беспомощно закружился на месте, ища взглядом приметы и вешки. Но кругом однородно бело и ровно.

Ноги предательски согнулись в коленях, и он сел на снег. Во все стороны одинаковый вид, куда же идти?

С тоской оглянулся на обрушенное логово, надел снегоступы и пошёл прочь наугад.

Снегоступы хлябали из-за плохо затянутых огрубевших на морозе ремешков. Шаг был не прочен на рыхлом снегу. От того разозленный ещё сильнее этим неудобством, он спешно скинул их, наклонился поднять чтоб забросить далеко, и замер. Краем глаза в морозной дымке ему почудилось движение. Он присел и с усилием пригляделся. В тумане определенно было что-то большое округлое. Испытав облегчение от догадки, что там видны камни, а не дикие звери, он поднялся и, при каждом шаге увязая в рыхлом снегу, пошёл в сторону видимого. Раз камни там, значит за ними и спуск либо в долину к Священной Сопке, либо назад в долину покинутой зимней стоянки.

Валуны в дымке проступали всё отчётливее. И разогретый торопливой ходьбой он замер с непроизвольно раскрытым ртом. Увязнувшие по брюхо лошади стояли неподвижно беспорядочно, одни тесно прижавшись боками друг к другу, другие порознь. Неожиданная удача ободрила, заставила улыбаться, родив мысль, что прославится на многие годы вперед, если пригонит этих коней к родному стойбищу. И запыхавшись от возбуждения, утопая в снегу заторопился обойти всех лошадей и пересчитать.

Со счёта он сбился скоро и уселся на снегу оглядеться, радуясь, что туман поредел и теперь лучше видать куда шли кони. И оказалось, что до спуска в долину подать рукой и около указательного камня одиноко стояла, опустив гривастую шею, кобыла-вожачка. Она пробилась через снег и ждала остальных. Остальные же, оголодав и обессилев, оказались в снежном плену.

С осторожностью обойдя подальше вожачку, он, где ползком, где в полный рост, поднялся на тропу, свободную от снега и тумана на гребне перевала, и глянул вниз. Там угадывалась Священная Долина потому как выглядело всё незнакомо и пустынно. Тропа местами терялась из вида, скрытая снежными наносами и розовеющей дымкой. Он глянул на солнце. В ясном небе оно стало огромным слегка оранжеватым, коснувшись краем зыбкой дымки.

Вот если б вожачка позволила на себя сесть.

Он оглянулся на лошадей. Они прибывали всё в той же неподвижности. Осмотрительно неспеша он спустился к кобыле, причмокивая протянул к её морде руку, ткнулся рукавицей в обросший инеем храп. Кобыла не отстранилась, только мелко вздохнула. Уже смелее он отёр с её морды и щёк снег, похлопал по шее, приноровился ухватиться за гриву ближе к холке. Кобыла отступила задом в противную сторону и провалилась крупом в яму по самый хвост. Замерла, не желая тратить силы, чтобы выбраться вновь на тропу.

Дурная кобыла! Дурная!

Он отступил, чтобы следом не соскользнуть и не угодить под лошадиные копыта. Обернулся опять к солнцу. Его алый край потонул в тумане.

Наскоро поразмыслил. Один он спустится в долину глубокой ночью. В ночном тумане едва ли найдёт верные ориентиры и ослабевший от холода и голода упадет на снегу и заснёт вечным сном. Уйдёт к предкам. Только примут ли они его, не одолевшего путь? Конечно, не примут.

Опечаленный размышлением он сел на корточки, скользя взглядом по неподвижным спинам животных.

А может попробовать прокопать нескольким лошадям тропу. Они выйдут к вожачке и с ними получится перейти Священную Долину, не замёрзнуть и не умереть от голода.

Размахивая снегоступами подобно лопате, он, обливаясь потом, прокапывал тропу к ближайшей лошади, потом к следующей и к следующей. Кони ожили, зашевелились, всхрапывая порывались пробиться к прочищенному пути. Вожачка хрипло ржанула, выскакивая на свободный путь. Дробным мелким шагом пошла по тропе за перевал. Остальные заторопились за ней, уминая и следом взрыхляя снег под ногами. Получившие свободу кони рванули вперёд, едва не втоптав в снег спасителя. Он растерялся и испугался, навзничь упав, торопясь спастись. И одновременно испугался ещё больше. Если лошади сейчас уйдут без него, то он пропадёт, ещё одну ночь на лютом холоде ему не пережить. Как тонущий из реки кинулся к проходящей мимо лошади, ухватил её за хвост и поволокся за ней. Конский волос скользил под задубевшей рукавицей. И он сбросил её и голой рукой намертво вцепился в жёсткие пряди.

-3-

Дремота сошла. Ломота в костях улеглась. Старик осторожно потянулся, похрустывая суставами.

— Погода наладилась совсем. Самое время собираться в путь. Слышишь?

Никто не ответил.

Замерев на месте, старик прислушался. Даже огонь в печи не гудит.

— Разоспался я, однако, — выдохнул он, наконец убедившись, что в балагане один. Комкая, неторопливо откинул на сторону пышную шкуру. Встал с лежанки придерживаясь за стену, удостоверяясь что ноги послушны. Накинув на жилистые плечи меховую куртку, пошёл к печке.

— Дочиста прогорела.

Дунул на золу и улыбнулся, увидев вспыхнувшие робкие маленькие искры. Сыпнул горсть тонкой стружки и опять осторожно подул на золу.

Печь растопилась быстро, обдала теплом, осветила огнём из топки приземистый охотничий балаган.

Старик бегло огляделся по сторонам, укладывая в уме что брать в путь.

Лёгкая дрожь прошлась по ногам от пяток до коленей, и старик разом выпрямился, напряжённый застыл вслушиваясь. Но трещали только дрова в печи, и он успокоенный наклонился закрыть дверцу топки.

— Где ты всё бродишь, беспокойная душа? — спросил он, шагая к дверям, держа пустой чайник в руке. — Время в путь собираться, а тебя всё ещё нет.

Он шагнул за порог. Улыбнулся ясному темнеющему небу и следом негодующе сморщился. Изо рта вырвался пар дыхания, но слова остались не произнесены. Дрожь земли под ногами и воздуха вокруг заставили на миг онеметь. Но то был краткий миг страха и ликования. Предки подали знак. Зачерпнув снега в чайник, старик заскочил в балаган. Скоро с лязгом грохнул его на плиту и засуетился, обувая поверх меховых чулок тёплые улы. Внырнув в верхнюю куртку, находу подпоясался. Через плечо перекинул аркан и в ладонях сжал древки охотничьих копий. Оранжевые блики яркими искрами вспыхнули на остронаточенных кромках наконечников.

Дверь гулко хлопнула за спиной старика. Он, вглядываясь в синеющий мрак, уверенно затянул ремешки снегоступов и стремительно зашагал по не притоптанному снегу на тропе, уходящей в Священную Долину.

Ошибки быть не могло, не настолько стар он, чтобы почудилась ему дрожь гор от катящегося по их склонам снега. Младший сын пришёл в долину и прокричал предкам своё приветствие. От этой мысли шаг становился бодрее и твёрже, равно как и снег, смерзавшийся от ночной стужи. Наст самую малость проминался под снегоступами.

Тропа между густых голых кустов и редких мощных стволов шла под уклон и давалась легко. Дыхание не сбивалось, приносила в тело разумную прохладу. Разум видел сквозь морозную дымку за стеной из прутьев и ветвей опустившегося на колени одинокого охотника, положившего перед собой на снегу тушу косули. Он шёл на это видение, отводя от лица внезапно возникающие на пути ветки и не замечал своих точных движений, не осознавал, что прокладывал среди зарослей новую тропу.

Частые заросли расступились перед ним. Не видя больше преграды, старик остановился и радостно приветственно крикнул. Долина, сизая вблизи и теряющаяся в вязкой черноте чуть поодаль, ответила тишиной. Он крикнул повторно, не скрывая тревоги. И, не услышав ответа после пяти ударов сердца, шагнул вперёд смутившийся, неужели он обознался, неверно понял знак. Шаг его стал много медленнее и в абсолютной тишине хруст снега казался оглушительным и разящим. И дыхание сбилось, и слеза, проступившая не от студёного воздуха, застыла бусинами на ресницах. Шаг за шагом он утверждался во мнении что впервые ошибся и зря пришёл, ведь заранее знал, что слабому сыну не преодолеть перевал.

Он остановился, утёр иней с ресниц и щёк, оглядел мглистую серость вокруг и обернулся назад к своим следам. Внезапно воздух вокруг колыхнулся, наполнился сухим колким треском и шорохом, заставив замереть затаиться вслушаться. Звук шёл от Священной Сопки Предков. Старик без тени сомнения поспешил туда, он услышал сквозь грохот лавины голоса людей. Голоса живых, ибо мёртвые призрачно шепчут.

Сбиваясь с ровного шага на бег, он искал место, где заснула лавина. Ошалело вглядывался в иссиня-серую мглу, иногда замирал на несколько мгновений, чтобы крикнуть призывно и вслушаться нет ли ответа. Вместо ответа приходило отчаяние, порождённое немотой ночи. И вместе с отчаянием прорастала досада от тщетности поисков и страх, что до верного света дня он не найдёт сыновей и пропадёт сам.

Он остановился, упёр древко копья перед собой в наст и шумно выдохнул в небо. Пар засеребрился мгновенно превращаясь в колкую изморозь в неверном свете луны, которая бледным узким пятнышком виднелась в ночном небе.

— Много раз приходил я к этому месту. Приходил с дарами и без. И всегда уходил отсюда зная, что сделал всё правильно.

Слова ели слышно слетели с языка, по вспотевшей спине пробежал озноб. Старик встряхнулся всем телом, поправил на плече аркан и размеренным шагом двинулся дальше.

Комья снега угловатые и округлые заставили споткнуться не раз. Он осмотрелся и много осторожнее пошёл, перешагивая через них, чувствуя как вновь зачастило сердце-вещун. Чёрный силуэт из недавнего видения, подобный безжизненному камню, медленно возник на пути. Он был ожидан и неожидан одновременно. Тотчас в душе старика смешались радость и страх, что заставили застыть неподвижно на краткий миг. Мгновение, за которое он уловил, что камень живой и дышит.

Он словно росомаха накинулся на дремавшего молодого охотника, трепал за одежду и валял по упругому снегу, рычал и выл, стремясь напугать и разбудить. Утомившись и вновь отчаявшись, он уселся на колени тесно прижал к груди сына, дыша жарко ему в лицо. И в объятиях, крепких больше от отчаяния, молодой охотник слабо шевельнулся, чуть приоткрыл глаза и сквозь сон прошептал:

— Ты пришёл встретить меня, брат. Я рад.

И счастливый отец прижался лбом к лицу очнувшегося сына, не сдерживая горячих слёз. Расчувствовался ощущая, как зашевелился в его руках сын, пытаясь устроиться поудобнее как на мягкой лежанке.

Старик улыбнулся. Он поднялся и поставил на ноги сына. Утерев себе и ему лицо заиндевелой рукавицей, подтолкнул, требуя шагать. И едва раз шагнув оба повалились на снег, старый радостно смеясь от забавной неловкости, молодой в недоумении от внезапного пробуждения.

— Мороз все свирепее. Поторопиться бы нам. И наверняка твой брат места себе не находит, ожидая тебя в балагане. — Отец, поспешно вставая, заторопился помочь сыну.

Подбирая разбросанные по сторонам свои и сыновы вещи, одновременно распознал смутную тревожную мысль: а вернулся ли старший к огню. И от этого суровость возобладала в нём вновь. Улыбка сошла с губ и движения стали резки.

Шатаясь сын медленно брёл впереди, понукаемый древком копья, иногда проваливаясь по колено в снегу. Вот же растяпа — растерял считай всё с чем на священную тропу выходил. И снегоступы, и копья и шкуру. Диво прямо, что силенок хватило одолеть трудный путь.

Старик остановился оглядеться и перевести сбившееся от гневных мыслей дыхание. Морозная мгла вроде вокруг поредела, ярче засветила луна и в шагах десяти стала различима снежная куча, длинной гривой уходящая в долинный мрак. Вот же пропасть, не доглядел сам и сонный сын ничего не заметил! С досады старик ткнул сына в спину остриём копья, тот вскрикнул и скакнул вперёд, упал на четвереньки.

— Поднимайся. Мы не в ту сторону идём! — Прикрикнул, а сам пошёл к снежному бугру, чтобы подняться повыше и оглядеться куда приблудились. Хотя много ли впотьмах разглядишь. Среди смерзающихся комьев тёмным пятном выделялся продолговатый валун. Оторвало его от горы, принесло сюда. Старик не удержался от любопытства, скинул снегоступы и полез посмотреть поближе, а вдруг то не камень.

И рука нашла обледенелый мех. И сердце радостно отозвалось внезапной лёгкой добыче. Зверь, не успевший сбежать от лавины, станет лучшей наградой за трудную ночь. Он торопливо заскреб руками вокруг пытаясь добраться до тела зверя, убедиться, что ещё не остыл в снежном плену. Скинул рукавицу и запустил пальцы в складку шкуры. Ладонь коснулась голой тёплой кожи и почувствовала как та вздрогнула от прикосновения. Дыхание зверя прокатилось по ладони. Зверь ещё жив, но ослаб и не злобен! Пальцы сами собой стали ощупывать лысую морду. А следом и ухо. Ухо маленькое округлое голое с серьгой. И старик подскочил. Суетливо оглянулся на младшего сына, присевшего у основания бугра.

— Скорее сюда!

Приказал и упал на колени заскрёб руками мёрзлый снег то справа то слева от найдёныша.

— Скорее! Скорее! Сонный тетеря! — покрикивал, не оглядываясь и отчаянно роя.

Старик смотал аркан трясущимися руками, перебросил через плечо и устало присел на корточки. Оба сына лежали на снегу в двух шагах от него обнявшись. Пар от их разгоряченных тел едва поднявшись в воздух тут же оседал инеем на ворсе одежды. Оба живы. Он верил и не верил.