Троица. Но не святая.

Глава первая

Троица. Но не святая.

Московский воздух девяносто третьего года пах бензином, паленой проводкой и деньгами. Не теми деньгами, которые шелестели в кармане рабочего у проходной «Серпа и Молота», истертые в труху. Другими — хрустящими, пахнущими свежей типографской краской и возможностью. Абсолютной, дикой, вседозволенной возможностью, которая ударяла в голову похлеще спирта «Роял», разлитого по стаканам в забегаловках в Люберцах да и прочих районах "первопрестольной".

До площади трех вокзалов, описанной, кажется, всеми классиками русской литературы — от Гиляровского до Ильфа с Петровым, — сейчас было не доплюнуть. Там, где когда-то толклись босяки, жулики и господа в поношенных сюртуках, теперь царило другое племя. «Челноки» с гигантскими баулами, в которых, натягивая жилы, спасалась чья-то надежда на нормальную жизнь. Бомжи, от которых несло перегаром и безысходностью. И, конечно, они — новые хозяева жизни. «Мерины» с тонированными стеклами, «шестисотые» с зарешеченными задними окнами, «восьмерки» с дикими ксеноновыми фарами, которые даже днем резали глаз.

Среди всего этого бедлама, на гранитном парапете фонтана, с которого давно слили воду, сидели двое. Если бы какой-нибудь столичный стиляга, привыкший к лощеным мальчикам с целлофановыми пакетами из «Березки», взглянул на них, он бы брезгливо поморщился. Они не вписывались. Ни в этот вокзальный муравейник, ни в мелькающие «Мерседесы», ни в унылую очередь за китайской жвачкой.

Они были из другой породы.

Первого звали Юрка. Рослый, с широкими плечами, которые, казалось, никогда не распрямлялись до конца. Будто всю жизнь тащил на горбу невидимый ПКМ. Глубокие складки у рта, серые, немигающие глаза — такие бывают у людей, которые слишком долго смотрели в прицел. Сибиряк, жил в Новосибирске последние двадцать пять лет, и духом оставался всегда там, за Иртышом, где тайга шепчет на ухо правду. Он мял в руках окурок «Примы», зажатый в пальцах, сбитых в кузнечный металл.

Второй — Сашка. Поменьше, пожилистей, с вечно удивленными детскими глазами, которые резко контрастировали с изуродованным правым ухом. Не ухо — культя. Осколок от «Лепестка» снял половину раковины вместе с мочкой. Сашка стеснялся этого, отращивал волосы, но в 93-м на это уже было плевать. Он был тот, кто в разведроте 103-й гвардейской дивизии ВДВ отвечал за «слух». Слышал, как трава растет и как смерть шепчет. Сейчас он слышал только гул столицы — чужой, злой, непонятный.

— Опаздывает Серега, — глухо сказал Юрка, сплевывая через зуб. — Нехорошо. Гостей встречать надо. Тем более - дружбанов.

— А ты посмотри вокруг, — Сашка кивнул на толпу. — Может, он уже десятый раз мимо проехал. Его-то «Мерин» тут легко затеряется.

— Скажешь тоже. Серега — не та птица, что ослепла.

Они замолчали. Разговаривать не хотелось. Всю дорогу от Новосибирска, трое суток в плацкарте, где пахло кислой капустой и перегаром, они уже переговорили. О том, как развалился Союз. О том, как знаменитую 103-ю, гвардейскую воздушно-десантную, прошедшую весь Афган, без преувеличения, от одних известий что именно она идет их воевать - духи смывались впереди собственного визга, а после, стоявшую в Витебске и Борисове, бросили на произвол судьбы. Сначала алкаш-президент, а потом и вовсе — приказ о расформировании уже местного президента, белорусского. Знамя — в музей. Традиции — под нож. Мальчики в тельняшках, которые брали высоты и вытаскивали раненых под огнем с «зеленки», пошли торговать семечками и водить «КамАЗы» на юга.

Их двоих судьба пока не добила. Работали в охране — кого? Да все тех же кооператоров, которые еще вчера торговали джинсами из-под полы. Но сибирские кооператоры — это не московские. Те мелко плавали. Зарплату задерживали, кормили обещаниями, а когда пришло время платить — нанимали чеченцев подешевле. Юрка, помня, как в Панджшере его учили читать следы, ушел вовремя. Сашка ушел следом. Оба — разведенные. Оба — холостые. У Юрки жена не выдержала, когда он, дембельнувшись, не мог спать без автомата под подушкой и просыпался в холодном поту, хватая за горло. У Сашки — она ушла к менту, который служил в в спокойном месте, и носил чистую рубашку каждый день.

Так и остались друзья вдвоем. Сибиряки. Волки.

Серега — москвич, их третий дружбан, позвал. Сказал по телефону из переговорного пункта: «Братаны, дело есть. Срочное. И с деньгами. Езжайте, встречу». Серегу они знали как облупленного. В разведроте он был старшим. Не по званию — по духу. Тот, кто прикроет, кто последнюю флягу отдаст, кто в атаку поведет, когда командир заляжет, а случись - то и на себе вынесет из-под огня. Рослый, крепкий, с наглой мальчишеской улыбкой, которую не стер даже «зеленый» Афган. Он был из тех, кто пришел на войну добровольцем, потому что дома было тошно. И на войне ему, черту, было хорошо. Он понимал ее как никто другой.

Через десять минут, когда Сашка уже начал нервно теребить край своей кожаной куртки — дерматин на локтях давно протерся, — рядом затормозила старая, битая «четверка» цвета мокрого асфальта. Из кабины выглянул мужик с трехдневной щетиной, в вязаной шапке и с глазами, в которых горел все тот же, афганский, бесовской огонек.

— Ну что, салаги, заснули на посту? — голос хриплый, прокуренный.

Юрка встал. Медленно, как поднимается медведь. Посмотрел на «четверку», на Серегу, и вдруг улыбнулся. Редкая улыбка, которая делала его лицо почти красивым.

— Серега… твою мать, — выдохнул он.

Объятия в 90-е были не нежными. Это был удар ладонью по спине, хруст позвонков, колючая щетина о щеку, короткое «живой?» и невидимая слеза, которая не пролилась, а ушла обратно в горло. Сашка подлетел следом. Они сжали друг друга так, что хрустнули ребра. Мимо шла тетка с авоськой, полной батонов, и, охнув, обошла эту живописную группу.

— Машина-то… — только и сказал Сашка, кивая на «четверку».

— Машина — она машина и есть, мне такая и нужна — усмехнулся Серега. — Не «Мерин», но доедем. Садитесь, орлы. Родина вас не забыла.

Они загрузились. «Четверка» жалобно скрипнула рессорами. Внутри пахло бензином, старым поролоном и… как ни странно, дорогим парфюмом. На торпеде стоял пустой флакон от какого-то французского одеколона. Серега поймал взгляд Юрки и усмехнулся:

— Не смотри. Клиент подарил.

— Клиент? — переспросил Сашка. — Ты ж вроде говорил, охранником работаешь? В ПТО?

— Поехали, по дороге расскажу.

Москва встретила их пробками. Но не такими, как сейчас. Тогда пробки были другими — злыми, нервными. Кто-то пытался вырулить на встречку, кто-то сигналил без остановки. Из окон «девяток» торчали бейсбольные биты — джентльменский набор того времени. Серега вел машину спокойно, будто ехал по пустыне. Лавировал, пропускал, не дергался.

— Да вы не смотрите, что машина старушка, — сказал он, не поворачивая головы. — Я на ней столько «растяжек» объехал, что вы и представить не можете.

Они проехали через весь город. От площади трех вокзалов — в сторону Кузьминок, где у Сереги была двушка, доставшаяся еще от бабки. По пути молчали. Разглядывали новую Москву. Те, кто не видел столицу с 1989-го, сейчас бы не узнали. Реклама. Вывески. Ларьки на каждом шагу. Казино «Золотая подкова». Клубы «У ЛИСЬ». И люди — другие. Быстрые, жесткие, с колючими глазами. Никто никому не уступал дорогу. «Свобода», — горько подумал Юрка. — «Свобода воли. Свобода быть сволочью».

Квартира Сереги была берлогой. Несмотря на обшарпанные обои и хрущевскую планировку, внутри было чисто. На стене — выцветшее знамя ВДВ. В углу — сложенный парашютный купол стабилизации (не сувенир — настоящий, с пятнами глины). Книги — на полу стопками. В основном военная мемуаристика, но была и толстая потрепанная Библия.

— Читаешь? — кивнул Сашка на Библию.

— Так, для общего развития. Атеистом был, а теперь думаю… Ладно, проходите, мойте руки. Накрываю.

Серега накрыл стол так, что у Юрки глаза полезли на лоб. Салаты — оливье, селедка под шубой, крабовый (настоящий краб, а не палки!). Горячее — картошечка с мясом, в горшочках. Соленья — грузди, огурчики, помидорчики. Хлеб — черный, ржаной, пахучий. Нарезка — колбаса «Докторская», ветчина, сало с прослоечкой.

— Серега… ты чего, банк ограбил? — спросил Сашка, глотая слюну.

— Погоди, это цветочки.

Из холодильника появились бутылки. Водка «Столичная», пять звезд - коньяк «Кизляр». И какая-то заморская бутылка с длинным горлом.

— Ну, за встречу! — поднял рюмку Серега. — За нас. За тех, кто в земле. И за тех, кто не забыл.

Выпили. Не чокаясь. Традиция, пришедшая оттуда, из-а речки. Юрка поморщился — водка обожгла пищевод, но разлилась по телу теплой волной. Сашка крякнул, схватил вилку.

Закусили. Молча. С тем особым удовольствием, с которым едят люди, знающие вкус сухого пайка и тушенки времен первого срока хранения.

Потом налили вторую. Третью. Разговор пошел.

— Помните Захара? — спросил Серега.

— Как не помнить? — Юрка опустил взгляд. — На «броне» под Гардезом, в восмьдесят пятом…

— Он мне недавно приснился, — сказал Серега. — Без ног. И улыбается. Говорит: «Серый, ты чего там заскучал? Айда к нам, у нас весело». Я проснулся — и как током ударило. Надо вас звать.

Повисла тяжелая тишина. Слышно было, как за стеной сосед сверлил стену — ремонт, наверное, наворованным добром.

— У нас в Сибири, — нарушил молчание Юрка, — работы нет. Совсем. Заводы стоят. Шахты закрыли. Охраной — да, можно. Но это не работа. Сидишь у ларька, пацаны в спортивках подходят, предлагают «поговорить». Или самому становиться таким же. А может это сейчас и смешно, но я… я присягу давал, братан.

— Давал, — кивнул Серега. — Я помню.

— А я на разводе остался, — горько усмехнулся Сашка. — Она сказала: «Ты воевал за страну, которой больше нет. И что с того?» И ушла. А я и сам не знаю. За что воевали? За этот вот бардак? За то, что какой-то жирный козел в красном пиджаке на «Мерсе» нашу войну в грязь втаптывает?

Серега слушал, наливая по новой. Он не перебивал. Только когда рюмки опустели и морщины на лицах разгладились, он крякнул, замялся, почесал затылок.

— Короче, парни, — начал он, и голос его стал жестче, будто он скинул маску радушного хозяина. — Я вас не просто так позвал. И не на халявную картошку.

— Мы поняли, — сказал Юрка. — Колись.

— У нас вроде секретов друг от друга не было, — добавил Сашка. — Давай, что за работа? По телефону ты говорил — серьезная.

Серега помолчал секунд десять. Потом встал, подошел к окну, задернул ситцевую занавеску. Вернулся к столу, налил себе коньяку, но пить не стал. Покрутил в пальцах.

— Работа, — сказал он негромко, — за рамками. За пределами. Вы же знаете, я после армии притерся. Сначала кооператоров «бомбил». Тех самых, первых. Фарцовщиков, которые еще при Союзе на черном рынке шиковали. Кто ж не помнит? Приходишь к такому в «кожанке», говоришь: «Товарищ, а где честно заработанные?» И они платили. Не все, конечно. С некоторыми пришлось… по-другому разговаривать.

Юрка и Сашка переглянулись. Они знали эту сторону Сереги. Не осуждали. В то время выживали, кто как мог.

— А теперь, — продолжал Серега, — появились новые. «Новые русские». Вы видели их, по телевизору? А я вживую. Они не фарцуют на Арбате. У них офисы в центре, охрана с рациями, секретарши в юбках по самое не балуй. Все в красных пиджаках, ну точно как идиоты, на шеях - цепи в кулак толщиной и разговаривают - хрен поймешь их базар. Но это - самые что есть идиоты. А есть тихушники. Вот они то и "обувают в лапти" всю страну. Потихоньку, не выпендриваясь с цепями из золота в пуд весом и обвешанные со всех сторон глупенькими "интердевочками - моделями". Но суть та же. Ворье. Только теперь ловкое. Обложили страну, как шакалы. Купаются в роскоши, пока народ по помойкам шарится.

Он замолчал, потер лицо ладонями.

— Я тут работал… в одном месте. Уборщиком. Не смейтесь. Нужно было для дела.

— Для какого дела? — насторожился Сашка.

Серега поднял глаза. В них горел тот самый огонь, который Юрка помнил по засадам в кишлаках.

— Я присмотрел одного. Перес Яков Израилевич. Слышали, может? Нет? Ну, не в Питере. В Москве. У него в Подмосковье особняк — дай боже президенту в Барвихе не снилось. Я там пару месяцев пахал. Территорию убирал, снег чистил, за баней следил. Изучил, как свои пять пальцев. В общем, меня направил на него один дедуган, ветеран-медвежатник. Я сидел за драку в клоповнике, ну его от "новых кавказских" отбил - парочка беспредельщиков наехали на старого, ну я и вмешался, "успокоил" их. Дед - я те дам! Ветеран еще тот. Его профессии учил старый, ещё царский медвежатник, которого даже коммуняки с их УГРО уважали - вызывали в Кремль вскрывать сейф такого козла как Свердлов. Ключи он где то сныкал, а сам - издох. Ну и стоял тот сеф лет пятнадцать в складе. А потом завхоз решил вскрыть, ну и чекисты деда того, специалиста, вызвали, открыл на раз! Правда как случайно заглянул при открывании - чуть не обалдел от такого количества злата-брюликов что там увидел. Его даже за увиденное грохнуть чекисты хотели, на он быстренько сдристнул на Юга, в Одессу, так и жив остался. Вот он то, его ученик, меня и учил как эти шкафчики вскрывать, ну и "наколку" на этого Якова Израилича дал.

Он налил наконец коньяк в себя, залпом. Крякнул.

— Братаны, — голос его упал до шепота. — Там добра. В зеленом варианте. Наличкой. На три жизни хватит. Трем мужикам.

Тишина стала ватной.

Юрка вдруг грохнул кулаком по столу так, что подпрыгнули тарелки.

— Ты что, Серега?! — рявкнул он. — Ты нас за этим позвал? На мокруху?

— Кто сказал про мокруху? — Серега даже не моргнул. — Я сказал — наличка. А как мы ее возьмем — это вопрос техники. Я все продумал. Сейф в спальне, за картиной Айвазовского. Сигнализация — старье, мы такие в училище на физо за пять минут вскрывали. Охрана — три человека. Ночью — два. Один в будке у ворот, второй ходит по периметру. У них график, я знаю когда смена. Я случайно увидел как хозяин закрывал чемоданчик, раза в три толще дипломата и засовывал в этот сейф. И потом ещё разок подследил - тот чемоданчик всегда там стоит. Точно - ляма три баксов!

Сашка подавился бутербродом. Закашлялся, вытер губы тыльной стороной ладони.

— Серег… Перес Яков Израилевич? Это кто? — прохрипел он.

— Ну, как тебе сказать… Бизнесмен. Банкир. В народе говорят — вор. Но не в законе, а в жизни. У него игорный бизнес, нефтянка, недвижимость. Там такие схемы… Мне самому тошно. Но он — наш клиент.

— Русский? — спросил Юрка с подозрением.

— Русский, — усмехнулся Серега. — Как я китаец. Перес Яков Израилевич. Какие вопросы?

Юрка вдруг поперхнулся пивом. Долго кашлял, потом захохотал. Громко, раскатисто, до слез. Сашка, глядя на него, тоже начал давиться смехом. Серега сначала смотрел на них с недоумением, потом в его глазах загорелась искра.

— Вы чего, охренели? — спросил он, но в голосе уже пробивалась усмешка.

— Это он-то — «русский»? — выдавил из себя Юрка, вытирая слезы. — Перес Яков Израилевич? Ты сам-то понял, что сказал? «Новые русские»!

— Да ладно вам, черти, — Серега махнул рукой, но тоже улыбнулся. — Фамилия не главное. Главное — он жирует. А мы… мы что? С голой задницей? Я предлагаю дело. Рискованное. Но если все сделать по-военному — чисто.

Смех стих так же внезапно, как и начался. Юрка посмотрел на Сашку. Сашка на Юрку. Восемь лет знакомства, два года общей войны, пять лет мытарств по мирной жизни — они читали мысли друг друга без слов.

— Рассказывай, — сказал Юрка. Голос стал спокойным, деловым.

— Нет уж, — отрезал Серега. — Сейчас — только за встречу. Завтра, по трезвому. И с планом. Вы должны знать все: входы, выходы, где собака спит, где камеры — липовые, кстати, для виду. Я все нарисую. А сейчас…

Он поднял рюмку. Двое других подняли свои.

— За нас, — сказал Серега. — За троицу. Не святую, но верную.

— За троицу, — эхом отозвались Юрка и Сашка.

Выпили.

А за окном, в московской ночи девяносто третьего, горели огни. Чужие, яркие, недоступные. И где-то в подмосковном особняке, за высоким забором с колючей проволокой, спал тот, кто ждал, чтоб его судьба уже переплелась с судьбами троих разведчиков 103-й гвардейской.

Завтра все должно было начаться.

Но никто из них еще не знал, чем это кончится.

(Конец первой главы)