Тролль 3

Тролль 3

Комната встретила меня пустотой и стерильностью. Ни пыли, ни запахов — будто и не было тех двадцати дней отсутствия. Там, где раньше высились врата Семерых Богов и Мары, осталась лишь блеклая арка Мары-Мораны. Не раздумывая, я шагнул к ней и коснулся камня. Поверхность тут же затянуло переливчатой пеленой портала.

Шаг — и под ногами хрустнул наст, а легкий мороз ущипнул за щеки. Здесь стало светлее: туман немного отступил, обнажая знакомую тропу. Я привычно направился к проступавшим впереди контурам разрушенного Стоунхенджа. Из белесой дымки вытянулись ветви могучего дуба. Подойдя ближе, я заметил на них крошечные зеленые почки — весна вступала в свои права.

Словно продолжение естества, прозвучала мысленная команда. Сквозь малые пространственные разрывы из «сумки работорговца» появились остальные: Чат, Балагур, Док и Сыч. Они замерли, с любопытством осматриваясь — здесь они были впервые.

— Времени в обрез, так что давайте в темпе наведем порядок, — скомандовал я. — Расчистите проходы от обломков. Если что-то можно поправить быстро — действуем сразу. Балагур, глянь своим наметанным глазом, что тут подшаманить в будущем, прикинь по материалам и смете.

— Будет сделано! — Балагур с энтузиазмом потер руки. — Чат, разворачивай свои прибамбасы и сканируй обстановку, сделай видео и фото, чтобы потом всё обмозговать. Док, Сыч — на расчистку!

Пока Балагур распоряжался, я быстрым шагом обогнул дуб в центре мегалитов и направился к знакомой колонне. За деревом я бросил взгляд на пьедестал-чашу с антрацитовой пирамидой: в её основании пульсировал зародыш божественного алтаря. Он больше не напоминал каменный цветок — налившись силой, алтарь обрел форму, похожую на яйцо.

За колонной-менгиром всё так же громоздилась куча хлама. Казалось, эта груда старой одежды даже не шелохнулась с моего прошлого визита. Я осторожно принялся разворачивать грязное тряпье, пока под ним не показалось иссохшее тело подростка, едва прикрытое рваниной.

— Ну, привет, «страдалица», — проговорил я, аккуратно сгибая палец на её руке. Кожа не лопнула, кровь в этот раз не выступила. — Как ты тут? Не скучала?

Она молчала, глядя на меня огромными глазами на обтянутом кожей лице.

— Ну что ж, пора бы и приодеться. Как считаешь? — я выхватил кинжал и парой движений срезал с неё старые лохмотья. — Ну что, Мара, пока ещё недобогиня? Сейчас устроим банные процедуры, а потом и обновы примеришь.

Она зыркнула на меня, почти не мигая. Я включил на колонке музыку. Под тяжелые аккорды «Тени Нави: Кощей» и слова «Слышишь? Земля горит…» я принялся за дело. Влажные салфетки и полотенца, пропитанные горьким отваром чистотела, нещадно стирали с её тела многодневную грязь и засохшую кровь.

В такт песне я полоса за полосой очищал её иссохшую кожу:

«Пепел на снегу! Чёрная беда!

Не вернётся жизнь больше никогда!

Ой, не дым печной, не туман седой,

Встала тишина над моей бедой...»

Салфетки чернели одна за другой. Я работал быстро, методично, не обращая внимания на её колючий взгляд.

«На ресницах лёд, на губах печать,

Некому теперь у ворот встречать!

Боги не глядят, боги не спасут,

Мертвецы меня в ночь с собой зовут!..»

Под звуки припева о «злом огне» я оттирал застарелую копоть с её ключиц. Казалось, песня забирает остатки прежней жизни, оставляя только это ледяное царство и нас двоих среди камней.

«Забирай, огонь! Забирай наш дом!

Обернулось всё теперь страшным сном!»

Когда последние аккорды стихли вместе со словами «Прощайте...», передо мной лежало чистое, пугающе худое существо, освобожденное от прошлого вместе с грязным тряпьем.

— Да ты не кукожься, девонька. Я такое иногда отчищал, что только блевать и оставалось, а твои мощи… — заметив её поджатые губы, я усмехнулся. — И получше мощи отмывать приходилось. Ха-ха… Как вспомню, когда колу только завезли в страну, а ваша девичья братия, вместо того чтобы просто водки выпить, если уж приспичило, давай её мешать. И невдомёк было, что это как кувалдой по башке. Каких только на откачку не привозили! А потом все клянутся, что так бухнули, что не помнят ничего.

Я слегка наклонился к ней:

— Всё они помнят. Врут, потому что стыдно. А если кто реально не помнит — это уже к врачам, там проблемы с сосудами и мозгами. В наркологии это первый звоночек второй стадии: когда защитный рвотный рефлекс уже сдох, а память начала отключаться. Это значит, механизмы защиты сломаны и мозг просто «вырубает запись», чтобы не сгореть. Вот тогда пора реально тревогу-панику бить, если из памяти выпало, что творили…

Глаза Мары слегка метнулись в сторону, на скулах проступил почти незаметный румянец. Под начальные аккорды новой песни я принялся её одевать. Сначала комплект термобелья в облипку, затем просторные северные штаны на подтяжках и теплая обувь. Куртка, меховая шапка — я методично «запаковывал» этот полутрупик под суровый ритм:

«За горизонтом идёт буря с севера,

Хаос не спит — он ждёт своего часа…»

Слой за слоем одежда скрывала её худобу.

«Никто не помнит их жертву,

Никто не придёт им на помощь,

Кислев стоит один на ветру,

Между миром и вечной тьмой…»

Экипировка шла полным ходом. Под плотной тканью изможденность становилась незаметной, если только не смотреть на лицо.

«Старики молятся у тёмных алтарей,

Дети не знают мирной зимы,

Матери ждут тех, кто не вернётся,

Кислев помнит только войну и снег».

Я застегивал молнии и подтягивал ремешки, пока песня повествовала о горящих деревнях и ледяных ведьмах. Мара лежала неподвижно, превращаясь из иссохшего существа в маленького полярника.

«За каждую деревню, за каждый костёр,

За каждого воина, павшего в снег,

Кислев платит цену, которую никто

Не видит — не знает — не помнит вовек…»

Когда последние слова о молчаливой степи затихли, передо мной сидел надежно экипированный боец — по крайней мере, внешне.

Я взял Мару на руки и понес к дубу. Прошел мимо Чата — тот мазнул по нам любопытным взглядом, но не отвлекся от сканирования руин божественного Домена. Выбрав левый трон, который сохранился лучше остальных, я принялся обустраивать место. Подтянул пару валунов, превращая холодный камень в подобие софы, и щедро выстлал всё одеялами и подушками.

Усадив её, я поправил прядь черных волос и негромко заметил:

— Ты смотри, и впрямь весна пришла. Цвет с белого на черный сменила, будто земля открылась из-под снегов.

Из динамика полился голос Lakotio:

«Ночь опустилась на мир ледяной,

Снегом укрыло тропу под луной.

Ветер шепнул: „Она снова идёт“,

Морена — владычица зимних пустот...»

Я аккуратно уложил её, достал флягу с питьевой трубкой и вставил ей в рот.

— Не знаю я, деточка, чем тебя кормить, так что если не положено — просто не пей. Здесь легкий коктейль для анорексичек от Дока. Правда, замешан он как для людей...

Я начал укутывать её сверху, пока песня набирала силу:

«Морена, Морена, царица теней,

Ты стелешь покров из холодных огней.

Ты гасишь дыханье, ты ставишь печать,

Чтоб мир мог уснуть и потом воскресать...»

Мара начала жадно втягивать жидкость из трубки. С каждым глотком её движения становились всё увереннее.

«В пепле костров спят весенние сны,

Но шёпот её не уходит с зимы.

Она улыбнётся — и лёд задрожит,

Жизнь отдохнёт, чтоб вернуться в мир...»

Она пила, не отрывая от меня взгляда, а песня про «бездну времён» и «вечный закон» ставила финальную точку в этом странном ритуале кормления.

Я поставил рядом колонку и пауэрбанки.

— Тут музыки свежей накидал: техно, фолк, творчество всяких самородков, что сейчас повылазили... Заряда на пару суток хватит, так что сама решай, когда и что слушать.

Отойдя к жертвенной плите, я начал выкладывать десятки бумажных книг из своей домашней библиотеки.

— Почитаешь, как заскучаешь. Надеюсь, твой человеческий зародыш, из которого начали лепить бога, не стерся окончательно и помнит грамоту?

В ответ — тишина. Она лишь следила за моими движениями своими невозможными глазами.

— Н-да, неразговорчивый «клиент» попался. Или еще не восстановилась настолько?

Следом я выставил на плиту разную снедь и напитки. Поближе к ней подвинул фляги с коктейлем от Дока — сейчас это было для её тела и разума важнее всего.

В голове набатом ударил голос системного уведомления: «Внимание! Высшие силы призывают к ответу! Возложи руки на алтарь и открой свою душу!»

Я замер лишь на мгновение.

— Бал! Ко мне, быстро!

Балагур прилетел молнией: на помолодевших ногах он перемахнул через огромный валун, как через гимнастического «козла», и замер напротив. Лицо его было полно беспокойства — он слишком хорошо меня знал и понимал, что голос я повышаю крайне редко. В такие моменты лучше сначала выполнить приказ, а вопросы задавать потом.

Он стоял молча, ожидая, но в глазах застыл немой вопрос. Я передал ему свою «сумку работорговца» и вручил походный алтарь.

— Ты признан наследником и моим замом, — отрывисто бросил я. — Если что-то случится, будешь действовать по своему разумению.

Бал с нарастающей тревогой наблюдал, как я обхожу дуб и опускаюсь на колено перед алтарем.

— Присматривай за мной. Дальше — по обстоятельствам.

На лице старого друга отразилась целая гамма эмоций: от страха до верности, но он не позволил себе ни слова. Идеальный хозяйственник, верный исполнитель.

Я возложил ладони на грани алтаря. Поначалу ничего не происходило, но вдруг свет померк, а чувства исчезли. Я повис в абсолютной пустоте. Лишь где-то бесконечно далеко мерцала крохотная светлая точка. Она стремительно росла, приближаясь ко мне — или это я летел к ней, понять было невозможно.

Свет становился всё нестерпимее, пока в нём не проступили очертания площадки на вершине заснеженной горы. Там, среди снегов, стояли каменный стол и два кресла друг напротив друга. В одном сидела сущность, чей облик постоянно менялся: одежда и черты лица рябили, словно создание не могло определиться с формой или мой разум не был способен её объять. Наконец образ стабилизировался — передо мной сидел мужчина средних лет в просторном кафтане и штанах, с короткой бородой и внимательным взглядом.

Второе кресло занимало безжизненное тело некогда могучего старика, иссохшего от времени. Волосы его были перемешаны — седина пополам с чернотой; аккуратная короткая бородка отливала тем же серебром. Лицо… оно было пугающе похоже на лицо моего деда незадолго до его смерти. Нас и раньше сравнивали, находя много общего в чертах, а с годами сходство становилось почти зеркальным. Наверное, именно так выглядел бы и я, доживи до его восьмидесяти четырех лет.

В следующее мгновение я буквально влетел в это тело — и открыл глаза уже внутри него.

***

Проморгавшись, я осмотрел стол, и в воздухе повисло чувство незавершенности. Тут же материализовались две кружки — простые, алюминиевые, без всяких изысков. Я взял ближайшую, потянул носом и пригубил. Наливка… сначала дедова, на вишне. Но стоило только пожелать — и вкус послушно изменился: малина, клубника, а под конец — забористый первак на молодой дубовой коре. Хех, куда там коньяку! Нет ничего лучше того, что сделано с душой для своих, для близких.

С первым глотком ушла тревога, уступив место глубокому спокойствию.

— Благодарю за новые ощущения и эмоции, — произнес собеседник. — Чувства — это редкая радость для меня.

— Меня Троллем зовут. А тебя? Великое Древо или как? Кто ж еще может вызвать на «ковёр» через алтарь? — прямо спросил я.

Собеседник рассмеялся:

— Ну, может, ты и Тролль, это мы еще поглядим… А Великое Древо? Ха! Мошка ты для него. Зови меня «Доминион». Фракция, ветвь — называй как душе угодно.

Я умолк и замер в ожидании.

— Неужели не интересно, зачем тебя вызвали? — прищурился Доминион.

— Всё, что будет сказано, может быть и будет использовано против меня, — я цинично скривился. — Не того я поля ягода, чтобы «таким» сущностям со мной по душам болтать. Разве что дела пошли не так? Вы ведь сделали на меня ставку, чтобы возродить Мару? — я вопросительно приподнял бровь.

— Ха-ха, ставку! — Доминион от души рассмеялся. — Ты слишком в себя поверил. Никто на тебя не ставил… ну, разве что самую малость подкорректировали зону высадки на первом задании. И не Мара была причиной. Совсем не она.

Он сложил руки на груди и подался вперед:

— Давай разъясню. В ваш мир хлынул «эфир», или мана, как вам удобнее. Три месяца назад, в самый разгар зимы, какой-то старикашка повадился рыбачить над местом силы — намоленным артефактом, связанным с миром душ. И, ясное дело, насквозь пропитался энергиями. Но мало того: он еще и через сны впустил в свою душу неупокоенных, жаждущих мести сущностей. И, что примечательно, не сдох.

Он посмотрел на меня с лукавым прищуром:

— Как тебе кошмары? Как ты их там называл… «деточки»? Так вот, не мы спасали тебя в момент посвящения. Это твои «деточки» постарались — прикончили и второго претендента, и звание «проводник» тоже от них. А мы лишь в качестве компенсации за безальтернативное посвящение дали тебе место высадки поудачнее.

Доминион по-человечески почесал бровь:

— У нас и в мыслях не было Мару спасать. Что ваши боги наворотили, то сделано. Хотя даже мне стало любопытно: восьмой бог в пробуждающемся мире… ха-ха! Меньше бывало, а вот восемь — это впервые.

Его взгляд мгновенно посуровел, а голос стал стальным:

— Но что есть, то есть. Мы говорим лишь потому, что сейчас ты — регент Мары. Однако причина нашей беседы совсем в другом…

— Ты убил слишком много обывателей в своем мире. Понимаешь это? Тебя нужно наказать, — начал он веско.

— Стоп! — я перебил его, не меняя позы. — Давай без этих плясок вокруг да около. Я прекрасно понимаю: наказать меня могли и удаленно, без личных встреч. Подослать убийц, заблокировать развитие — да мало ли способов! А раз мы здесь сидим друг против друга, значит, от меня что-то нужно. Не так ли? Давай говорить открыто, без скрытых смыслов и намеков.

Доминион на долю секунды замер, словно подгружая данные или получая инструкции извне.

— Хорошо, — наконец произнес он. — У меня мало опыта общения со смертными, да еще эта ваша «свобода выбора» вечно путает карты… Буду открытым. Существует информация, сокрытая даже от ваших богов и доступная только Высшим — например, личное «клеймо». Так вот, ты умудрился устроить резню, не получив знака отступника. Этим ты и привлек внимание ваших богов-защитников. Они не смогли тебя идентифицировать и обратились в высшую инстанцию с просьбой найти и покарать нарушителя.

Он замолчал, глядя на меня в упор, ожидая реакции.

— Я уничтожал врагов, — отрезал я. — Я отлично усвоил урок: кара может прийти даже при убийстве не артефактным оружием, потому что собственный разум тебя сдаст. Поэтому все, кого я устранял — мои враги. Я убивал их так, чтобы не получать награды напрямую, действуя через допустимые лазейки и «маски убийц». Насколько мне известно, в мире полно тех, кто устраивал резню вообще без хитростей или максимум под «маской». И ничего! Живы-здоровы, еще и с правительствами сотрудничают. Или то, что позволено их последователям, другим нельзя?

Доминион снова на миг «завис».

— Чтобы продолжать разговор по существу, мне нужно тебя оправдать, — произнес он. — Но здесь одних слов мало, нужны веские доводы. А ты убивал, и убивал много. Больше всего ты «засветился» в последний раз, когда твои люди действовали в масках. Ты должен учитывать: тот, кто враг для тебя, для остальных может таковым не являться. В любом случае есть официальный запрос, и нужно разбирательство.

— Что требуется для «железных» доводов? — прямо спросил я.

— Тебе это не понравится. Нужно твое согласие на полный доступ к памяти и душе. Любое прегрешение, которое ты хотел бы скрыть, станет явным.

Он замолчал, глядя на меня в упор.

— Даю добро на доступ к памяти и душе, — едва выговорил я, когда голову пронзили тысячи раскаленных игл.

— Ну ты и псих, — Доминион усмехнулся. — Так у вас говорят? Отлично. Но теперь объясняй, почему они — враги. Мне нужно выделить участки твоей памяти и пласты эмоций для вынесения вердикта Древом. Аргументируй, почему ты имел право их убивать. Учти: самозащита обоснована системой, а неспровоцированное нападение — нет. А ты атаковал целые группы по признаку их отношения к государству.

Я на секунду замолчал, собирая мысли в кулак, и выдал:

— Вы считаете по убитым, а я считаю по нерожденным. Тот клочок земли, который я выбрал зоной охоты, тридцать пять лет назад имел население в пятьдесят четыре миллиона. Десять лет назад — сорок два миллиона. Сейчас едва наберется двадцать два, если быть честным. Люди, покинувшие эту землю, уже не вернутся — они украдены или изгнаны. А на троне сидят чужаки, прислуживающие иноземным интересам и продолжающие зачистку.

Я посмотрел ему прямо в глаза, не скрывая ярости:

— Сколько там «нерожденных»? Посчитай! Я уничтожал оккупационные силы и их прислужников. Вы ведь всемогущие — вскройте их истинные цели и действия. Вы увидите, что идет война на истребление. Деньги, оружие, пропаганда — всё было направлено на бездетность, вымирание и деградацию. Я просто ответил ударом на удар.

— Мы не всемогущи, — возразил Доминион. — Свобода выбора остается свободой выбора. Мы стараемся не вмешиваться, а когда ваши боги обретут полноту власти, и вовсе отойдем в сторону, оставив лишь поверхностный контроль. Открытия разума и души, подобные этому — добровольные, — единственное, что нам доступно в полной мере. Ладно… А что скажешь о бойне на территории других государств?

— Верден? — я почувствовал, как глаза наливаются ненавистью. — То, что это был центр кастрации славян с девятисотого по тысяча сто сорок пятый годы, уже забыли? Сотни тысяч мальчиков были замучены в ходе этого «процесса», а выживших продавали дальше. Занимались этим торгаши под прикрытием церкви. Тела умерших скармливали свиньям на монастырских выпасах, а «деликатесную» свинину подавали на столы изысканной европейской публике. Хроники и свидетельства сохранились — их не вычеркнуть.

Я подался вперед, чеканя каждое слово:

— Простить это? Или забыть Второй крестовый поход? Начавшись в 1147-м, эта кампания формально длилась месяцы, но фактически запустила механизм Северных походов на четыреста лет вперед — вплоть до падения Тевтонского ордена. Истребление и ассимиляция продолжались веками под предлогом «неправильной веры». Вы помните их буллы? «Мы налагаем полный запрет на перемирие с этими нечестивыми народами... пока либо их вера, либо их нация не будут уничтожены». Тем, кто шел резать славян, даровали те же отпущения грехов, что и паломникам в Иерусалим! Тоже предложишь забыть?