Трон Смуты 2

Я прошел тысячи километров пешком по сибирской тундре. Пробирался по дикому холоду, под пронзающим ветром. В поисках мечты. Не зная, выживу ли вообще. Но дорога к монастырю показалась самой долгой.

Повозка остановилась напротив знакомых стен Старицкого монастыря.

«Зайти и добровольно закрыть за собой дверь», – пронеслось в голове.

В ушах стоял гул голосов, когда сотни ратников выходили с подводами из этих самых стен, отправляясь в поход. Сейчас же все заходили внутрь.

Весенний воздух был наполнен утренней свежестью. Я смотрел на свинцовые купола и поймал себя на том, что вдыхал, как в последний раз. Словно внутри стен воздух станет другим. Наполненным страхом и болью.

Я дважды рождался в этом мире. Первый раз, когда по глазам ударил белый свет несущейся на меня фуры. Очнулся я уже на земляной дороге, вдыхая запах свежескошенной травы. Второй раз, когда вместе с полоской света, которая сочилась через узкую щель каземата, уходила надежда. Ночью перед смертной казнью. Не знаю, даст ли Вселенная третий раз, когда я переступлю ворота Старицкой крепости и они закроются за моей спиной?

– Приказано подсобить вам мешки занести, – сказал спокойно один из двух ратников, которые вышли мне навстречу из крепости.

Я кивнул, повернувшись к повозке. Ратники взяли по два увесистых холщовых мешка, еще два взял я. С улыбкой вспомнил осуждающий взгляд Елисея, который помогал собираться лекарской горнице. Вовсе не потому, что мешков много. Наоборот. По логике юноши я должен был взять с собой в крепость все имеющиеся травы, растворы и зелья в Старице.

– Лекарь, ты как на войну снарядился! – раздался громкий голос.

– Воевода Палецкий, – поклонился я, поставив мешки на землю.

Поднял голову и еще раз внимательно осмотрелся. То, что воевода тщательно готовился к осаде, я понял давно. Теперь, правда все выглядело по-другому. Я буду внутри. Запертым в этом неприступном плацдарме – между каменной стеной и земляным валом. На досмотровых вышках стояло по трое стрельцов, вооруженных пищалями. По всей каменной стене выставлены настенные пищали. Поблескивающие в лучах поднимающегося солнца стволы немного успокаивали. Я помнил, как долго мы бились над составом стали, чтобы орудия могли выдержать выстрел мощного бездымного пороха.

Непроизвольная дрожь пробежала иголками по всему телу. Мысли проносились на дикой скорости. Выдержат ли стволы, если отстреливаться придется месяц? Мы же не сможем отлить новые, находясь под постоянным прицелом. Хватит ли пороха? Все ли успели заготовить?

– Лекарь, уймись, – усмехнулся Палецкий, словно прочитав мои мысли. – Амбары полны огневого зелья. Не впервые, чай, воевать будем.

Я вздохнул, пытаясь унять бьющее сердце. Понимая, что Палецкий прав. В сознании стояли картины ратных походов, когда я лично видел высочайшее мастерство воеводы. Прекрасно и без меня все знали, как готовиться к осаде.

– Размести все лекарское в своей горнице и срочно надобно идти на совет ратный, – в голосе Палецкого послышалась тревога.

Невольно вздрогнул. Крапивина-то я предупредил о смертельной опасности. Проскакав пять часов на коне на дикой скорости. Вот только ратным не доложил, что лично слышал соглядатаев годуновских на ярмарке.

Мы прошли через узкий изогнутый коридор между двумя стенами. Я посмотрел наверх. Захаб находился под прицелом настенных пищалей. Палецкий снова усмехнулся, но ничего не сказал. Да, я боялся. Ратной доблести, как у воеводы, у меня в наличии не было. Не мог я спокойно думать о том, что скоро крепость окружат вооруженные полки новой власти.

Дозорные не просто стояли на стенах, работа кипела вовсю. Между зубцами делали настилы из тяжелых бревен, чтобы стрелять с верхнего яруса. К настенным пищалям подносили ядра и складывали ровными штабелями. Пушкари прочищали запальные отверстия, вымеряли прицел. Готовились.

«С зарядом бездымного пороха положить можно кучу народа, – пронеслось в голове. – Стрелять же придется в обычных ратников».

Спокойный голос царевича стоял в голове: «Мы не будем стрелять по своим». Ратники – народ подневольный. Приказ дали, они и пошли. Как потом разберешь, кто за новую власть, а кто за государя? Мертвых не спросишь.

– На самый крайний случай, – вступил Палецкий, посмотрев наверх. – Ежели совсем прижмут и на излом пойдут, когда стены будет не удержать.

Я кивнул. Давно перестал удивляться, как в этом времени все умеют мысли читать. Пока шли к приказной избе, с удивлением заметил, что ратники отряда Палецкого таскают огромные узлы от задних ворот крепости. Бочки с солониной, с огурцами, хлеб, мясо. С другой стороны крепости выстроилась очередь, кто пешком, кто на подводах. Жители Старицы несли все, что могли.

– Свои амбары под завязку, – вздохнул Палецкий, оглядывая очередь за воротами. – Люди все несут. Не могу остановить, обидятся. Пусть уж.

Ледяной ком, царапающий иголками страха, медленно начал таять. Странно, но не ядра с бездымным порохом меня успокоили. Русские люди. Отдающие последнее тем, кто скоро окажется заперт за каменными стенами.

– Монахам может нужно было уйти на время осады? – спросил я, заметив, как среди ратников сновали монахи в длинных черных рясах.

– Сказали никуда не уйдут, – покачал головой Палецкий. – Обещались непрестанно молитвы возносить за государя наследного. Не могу я их выгнать.

Страх отпустил. На его место пришел стыд. Обычные люди бросили свои дела и стояли в очереди только, чтобы передать продукты ратным людям в крепость. Монахи могли уйти, но остались, и работали наравне со всеми.

И я, знающий все на свете зелья и растворы, но сжираемый паникой.

В горнице государя царевича было светло, солнце пробивалось острым сквозь слюдяное оконце. Все уже были внутри. Кроме Крапивина.

– Лекарь, сказывают ты пять часов коня гнал, как очумелый? – может быть мне и послышалось, но в голосе царевича явно сквозила ирония.

– Как только с коня ветром не сдуло, – хмыкнул Хворостинин, оглядывая мою, прямо скажем, тщедушную фигуру. – Искали бы потом по всем лесам.

Да что ж такое? Снова я самый убогий и немощный.

– Простите, государь царевич, воевода, – поклонился я вежливо. – Когда я услышал про опасность, времени ехать в крепость и предупреждать не было.

– Что слыхал, лекарь? – быстро спросил Колычев. – Где? Кто говорил?

– Позавчера я пошел на торговые ряды, купить все для лекарских дел, – начал я, собираясь с мыслями. – В рыбном ряду, когда покупал флягу, случайно услышал разговор двух людей, один постарше, другой помоложе.

– Говорили об осаде, – потер я переносицу, пытаясь вспомнить разговор. – Сказали, что полки уже вышли и будут здесь через неделю.

– Дня три осталось, и полки будут под стенами, – произнес Палецкий.

Продолжал я уже в полной тишине. Иван Иванович и Хворостинин сделали шаг поближе. Царевич не сводил с меня пристального взгляда.

– Тот, что постарше, сказал другому, что «никуда они не денутся, выдадут царевича», – продолжал я в полной тишине. – Войско идет, чтобы арестовать государя и посадить в каземат, за измену ответ держать.

Ох ну и сложно было сказать такое в присутствии самого наследного государя. Не достанется гонцу, надеюсь. Царевич все же мудрый человек.

Вот дружного смеха я не ожидал. Удивленно осмотрелся. Смеялись все.

– Размечтались, – процедил Хворостинин со злостью. – И вправду думают, что мы сами выйдем и государя под арест выведем? Ироды.

– Наследника престола в каземат, – покачал головой Колычев.

– За чужие спины не прятался и не буду, – мелодичный, но твердый голос царевича заставил вздрогнуть. – За дела свои готов ответ держать. Но измены нет за мной, Бог свидетель! Государю и земле русской предан.

Все вокруг вытянулись, подобрались. Даже я выпрямился. Не знаю точно, как это работало. Настоящему лидеру не надо просить, не надо уговаривать, чтобы ему подчинялись. Понял я это очень четко. Когда по всему телу пробежали горячие искры. Сила. Внутренняя, необъятная мощь в голосе. В осанке. В манере речи. Такое не скроешь. Перед нами стоял настоящий государь. Которого отличить от ложного было очень просто.

– Государь царевич, письмо к отцу вашему об измене и грамоты годуновские все подложные, – первым заговорил Хворостинин. – Ведомо нам. И народу всему. Обманом власть захватили. Стоять будем вместе, не выдадим.

Иван Иванович слегка склонил голову в знак благодарности. В светло-серых глазах не было страха. Только стальная уверенность в своей правоте.

– Ты лекарь, великое дело сделал, – невольно вздрогнул, когда царевич обратился лично ко мне. – Отряд конный от верной смерти спас.

– Токмо не садись на коня боле, – подначил Хворостинин. – В другой раз точно расшибешься. Костей потом не соберем.

Снова дружный смех. Я покачал головой. Мало мне было Крапивина. Вот если бы я и правда упал, до конца жизни бы вспоминали.

– Шесть сотен стрельцов к ночи подойдет, – вступил Палецкий. – Надобно готовиться к постою. В монастыре всех размещать будем.

– Нужно срочно идти, – встрепенулся я, думая о своем. – Место ночлега ратников нужно заранее проверить, чтобы заразы никакой не было.

Перед глазами стоял лазарет, который мы сделали в старом амбаре, когда только взяли крепость в Ревеле. Пол застилали соломой, и сверху клали холстину. Ратники спали прямо на полу. Укрываясь кафтанами. Идеальные условия, чтобы все потом чесались от укусов вшей, блох и клопов.

– Мешки в горницу твою все занесли, – посмотрел на меня Палецкий. – Как надумаешь травы свои горькие варить, позови, котлы поставим.

Сегодня я прямо в центре внимания. Второй раз за утро общий смех.

Вышел на свежий воздух. Травы им не нравятся. Конечно, горькие. Зато за месяцы похода зимой во всей армии не было воспаления легких.

– Не серчай, лекарь, – раздался сзади спокойный голос Палецкого. – Мы ж по-свойски шутим, по-доброму.

– Да все в порядке, – махнул я рукой. – Перед тем, как ратников размещать, солому нужно обработать. Покажи мне, где будут спать.

– Пошли, – махнул рукой Палецкий на ходу.

– Как Крапивин? – спросил я, когда мы пересекали двор.

– Ушел с заставы той же ночью, – сдержанно ответил Палецкий. – Теперь с другой стороны зайдет. Войскам годуновским в спину ударить, зажать чтобы под стенами. Он свое дело знает, не промахнется.

– В отряде всего-то двести стрельцов, – сердце неприятно дернулось. – Что он сделает, если на крепость идет полторы тысячи ратников?

– Да не тревожься за него, – рассмеялся Палецкий. – Крапивин не пропадет. Из любой западни ход найдет. Смерть таких не берет.

Я невольно улыбнулся. Была правда в словах воеводы. Безудержная смелость Крапивина не знала границ. Мне казалось, что именно за доблесть элитный отряд охраняли высшие силы. Хоть бы в этот раз не отступили.

Палецкий подвел к самому большому амбару, где в прошлый раз промывали посевное зерно. Бегло осмотрев площадь, повернулся к воеводе.

– Не стелите солому, пока я не скажу, – уверенно сказал я.

– Воля твоя, – Палецкий пожал плечами. – Там еще два амбара стоят, вместятся все. Начальных людей и пятидесятников разместим в кельях, монахи потеснились, место лишнее дали. Скажешь, когда солому таскать.

– Выдели мне двух или трех людей, – сказал я, прокручивая в голове, что нужно сделать в первую очередь. – Обработаю все, потом стелите.

Палецкий устало кивнул, но не успел ничего ответить.

– Позвольте, я пособлю, – неожиданно раздался тихий голос.

Я повернулся. Сзади стоял молодой монах. Высокий, худощавый. В черной рясе почти до пят. На голове скуфья, небольшая шапочка со складками. Двадцать лет с небольшим. Живые карие глаза смотрели с интересом.

– Хорошо, – сказал я, внимательно изучая монаха. – Пойдем, принесем травы из горницы, и посыплем солому, которую стелют для ратников.

– Полынь горькая полезна, – размеренно произнес монах. – Так коли с пижмой смешать, такою присыпкой клопов, вшей, и блох всех вытравим.

– Есть и полынь, и пижма, – рот непроизвольно растянулся в улыбке. – Благодарю, помощь сейчас очень нужна. Как тебя зовут?

– Арсений, – поклонился монах. – Старцы нарекли, как в обитель пришел. Как постриг приму, имя останется. Все в руках Божьих.

– Знал я одного старца, Корнелия – грусть в голосе скрыть не удалось.

– Так Корнелий меня и нарек, – глаза Арсения загорелись. – Старец всему меня и научил. Правда ушел три года назад. Никто не знает куда.

Я прикусил губу. Потому что прекрасно знал, куда ушел Корнелий. Говорит правда об этом не собирался. Ни Арсению, ни кому-либо другому.

– Пошли, дел много, стрельцов ожидают сегодня вечером, – сказал я.

Конечно, я обрадовался неожиданному помощнику. В крепости будет несколько сотен человек, один не справлюсь. Да и потом, монаха, который знал, что от паразитов нужно пересыпать солому полынью с пижмой, я уже считал своим другом. Арсений же оказался смышленым, легко нашел в мешках нужные травы, причем по запаху. Мы растерли все и часа за полтора рассыпали по всей соломе. Мне даже не пришлось говорить, что делать. Арсений сам поднимал солому, стараясь, чтобы порошок проникал глубже.

Ближе к вечеру прибыли стрельцы. Лязгающий звук оружия и громкий гул голосов заполнили крепость. Палецкий лично встречал всех, проводил начальников и пятидесятников в кельи, остальных заводил в амбары.

– Сегодня наверное уже все, – повернулся я к Арсению. – Пусть размещаются, да выспятся. Завтра с утра буду раствор на травах готовить.

Про себя улыбнулся. Мой стандартный набор от простуды Крапивин и называл помоями. Всегда морщился, когда я заставлял выпить. Как он там?

– Солодков корень от кашля добр, грудь мягчит, – спокойно сказал Арсений. – И зверобой надобно, кровь чистит и гниль из нутра гонит.

– Откуда ты знаешь про зверобой? – посмотрел я на молодого монаха.

Я и правда готовил раствор из тысячелистника, шалфея, зверобоя, ромашки и корня солодки. Две из пяти трав Арсений угадал.

– Корнелий травному искусству обучил, – опустил глаза монах.

И правда, чего это я? Если Арсения ввел в монастырь Корнелий, то не только травам обучил. Мало мне было двух блаженных, еще один появился.

– Понятно, – улыбнулся я. – Поздно уже, пойду к себе в горницу, приходи завтра утром все подготовим и будем варить зелье из трав.

Солнце скрылось за куполами монастыря, я медленно шел по двору. В горнице было тепло, подьячий, видно, следил и подкладывал дрова.

Я устало опустился на скамейку и уставился на сундук в углу. Уж не знаю, что лучше. Думать о том, что через пару дней крепость окружат войска, или о том, что лежит в сундуке. Решил, что лучше все же бумаги.

Мозг хотя бы отвлечется, да и прочитать я успел всего три листа. Такими темпами долго будем искать, кто отравил государя и главное, каким ядом. Достал пачку с записями русских аптекарей, зажег свечу, достал лупу. Потер виски. Самому бы травы какой выпить, головная боль просто донимала.

– Господин лекарь, – раздался неожиданно тихий голос.

Повернулся. В дверях стоял Арсений с деревянной кружкой в руках.

– Приметил, что голову часто ладонью трете, – спокойно сказал монах. – Вот трав заварил. Испейте, боль и уймется. Как рукой снимет.

Я усмехнулся. Мне ни разу травы не заваривали. Обычно я другим.

– Что здесь? – вырвалось непроизвольно.

– Таволга да мята, – с готовностью ответил Арсений, поставив чашку на деревянный стол. – Таволга быстро головную боль уймет, мята успокоит.

«Лабазник, таволга, содержит салициловую кислоту, – пронеслось быстро в голове. – Природный аспирин, лучшее средство от головной боли среди трав. Мята хороший спазмолитик, снимет сосудистую боль».

– Спасибо, Арсений, – сдавленно проговорил я, отпивая раствор.

Молодой монах не ответил, впившись горящими глазами в лист, который лежал сверху пачки. Я следил за глазами, улыбаясь.

– Ты грамоте обучен, верно? – спросил я, чувствуя, как тиски, сжимавшие голову с утра, медленно разжимаются.

– Грамоте разумею, – закивал Арсений. – Почерк разбираю, даже самый неразборчивый. Может, подсобить с бумагами? Я и письму обучен.

Разумеется, Корнелий не мог не обучить чтению и письму смышленого юношу. Корнелий монахом был необычным. Если не сказать больше.

Я колебался. Секретность никто не отменял. Дело необычное. Но и грамотный монах – огромная удача. С учетом, что у меня две пачки переписки от русских аптекарей и иностранных лекарей. Один я точно год читать буду.

– Помощь не помешает, – сказал я, поставив кружку. – Только грамоты секретные, дело государевой важности. Нельзя, чтобы кто-то узнал об этом.

– Перед Богом клянусь, никому ни одного слова не скажу! – воскликнул горячо Арсений, перекрестившись. – Все в тайне сберегу!

– Хорошо, – задумчиво посмотрел я на монаха. – Завтра скажу воеводе, надеюсь он разрешит. Записи аптекарей есть на скорописи, есть и полуустав. Все, что сможешь разобрать, записывай. Я займусь письмами лекарей иностранных. Всех языков не знаю, но там почти все на латыни.

– Так я и латынь хорошо разумею, – проговорил Арсений.

Третий раз за сегодня монаху удалось меня удивить. Вот зачем Корнелий обучал молодого монаха латыни, даже для меня было загадкой.

Первый том цикла: https://author.today/work/552748