Тропа ёкаев. Перерождение

Кровь. Горные снега пропахли страхом, гневом и железом. Местами восхитительные алые капли росчерком разукрашивали белизну снега. Они напоминали ёкаю упавшие нежные цветки. Шерсть сама поднималась на холке, напряжение давило на глотку, выбивая рычание.

Человеческая сущность была ей непонятна, человеческая жажда наживы – отвратна. Каждый из этих короткоживущих существ стремился породить монстра, взрастить внутри себя жажду наживы и славы, хладнокровно ступая по другим. Они так легко крошили судьбы себе подобных, так невозмутимо тянули губы в равнодушных улыбках, ломая более слабых, хрупких. И чего они достигли? Чего добились?

Сейчас они сбивались в кучи. Снова и снова она равнодушно следила за трещинами, появляющимися на очередном сугробе. За миг до того, как из плена вырывались обледенелые, изодранные в мясо дрожащие пальцы. Вверх, к кислороду. Чуткие уши ловили их сбитое дыхание, слышали молитвы и клятвы, которые вскоре забудутся. Они всё начнут по кругу, они ничего не изменят.

В этом ледяном аду она слышала громкие ликующие голоса, истеричный смех и зашедшиеся крики восторга. Самураи выбирались из-под снега, раскачивались, неуверенно стоя на четвереньках, а затем ползли к соседним сугробам. Слышали они там своих соплеменников или глас кусающейся совести ёкай не знала. Она спешила.

Ниже, в то место, где толща снега над чужими головами глубже, где голоса людей почти не слышны, а её не приметит ошалело мечущийся взгляд очередного выжившего. Она не привыкла к холоду – мороз острыми иглами впивался в подушечки, ветер метал в глаза ледяное крошево, заставлял пригибать ниже морду, зло обнажая клыки. Терпела, крадучись пригибалась, обходя живых, принюхивалась, примечая мертвых. И шла дальше.

Ещё недавно здесь пелась песнь войны, она слышала странные громкие звуки, от которых тряслась земля и натужно гудели горы. Слышала вопли погибающих, звон железа, магия колдунов поднимала дыбом шерсть на холке. А затем сошла лавина – яростно сметающая всех на своём пути, она не щадила ни людей, ни их животных. Своей жестокостью природа дарила ей шанс на спасение. Благословение богов, не отвернувшихся от собственного слабого дитя, жаждущего мести и крови.

Иногда ёкаю казалось, что она близка к своей цели – уши напряженно замирали, золотые глаза шарили по обломкам копий, никому не нужных флагов, торчащих из-под снега копытам мертвых лошадей. В голове набатом билось лишь одно слово: быстрее, быстрее, быстрее.

Ей нужен был этот человек – достаточно испуганный, достаточно обреченный для того, чтобы довериться. Находящийся на грани и грань эту отчаянно боящийся переступить. Это её путь в людской мир. Видят предки, она старалась выбраться в одиночку, но людская натура слишком чужда ей. Сноровистые, неуловимые, они напомнили ей краснобоких карпов в маленьком пруду, подернутом тиной – за потоком их мыслей не угнаться, слишком много эмоций, которых ей не понять. В первой же деревушке близ перевала человеческий самец едва не пропорол её вилами. Облик женщины – не всё. Сама она не справится.

Внимание привлек очередной огонек в недрах снега. Он не светил как иные – ровно, ярко, а подозрительно мерцал, будто стремясь её завлечь. И она замерла, озадаченно принюхалась, переминаясь с лапы на лапу, подергивая напряженным хвостом. Огонь не потухал. Так яро пытался выбраться, вернуть себе право на жизнь… Загнанный, бедный испуганный человечишка, должно быть там, под горами снега, он испытывал неописуемый ужас. Он был тем самым. Иначе быть не может. Дыхание сбилось, волнение заставило зайтись сердце, а белоснежные бока заходили быстро и мощно, словно кузнечные меха, раздувающие пламя. Пламя надежды.

Не теряя времени, она улеглась на холодный снег и прикрыла глаза, незаметно скользнула в сознание плененного лавиной самурая.

В походном шатре было слишком душно, жаровня пожирала весь кислород, заставляя бисерины пота скользить по покрасневшей коже вниз, за шиворот. Быть может, вина лежала не на тлеющих углях, а на напряжении, в котором они тонули?

Ли Шанг привык выполнять приказы, наравне с другими капитанами он был тверд и несгибаем, его рука вела в бой и крепко держала катану. Не в этот раз – в этот раз он подчинялся не рассудительному генералу Северной провинции, а столичному чужаку – Великому Саито Тоши. В этот раз шея наливалась свинцом, голова не желала склоняться.

– Участившиеся набеги кочевников очень волнуют его императорское величество, – стоящий рядом с генералом Советник снисходительно хмыкнул, пряча плоский короткий нос в утепленном вороте кимоно, – слишком много расходов, провинция Тиень-Фо должна была просить о помощи задолго до этого дня. Разве не великодушен наш император, предлагая её сам?

Шанг склонил голову, нажал на глотку собственной гордости и кивнул. Тот был не прав. Их даймё прекрасно справлялся. Даже в тяжелые времена люди не голодали, в иори[1] не переводился уголь. Каждый шаг их правителя был четок и выверен, каждая схватка приводила их к победе. Но стоит тыкнуть в куст – вылезет змея. Он заставил себя молчать.

А Советник продолжал тянуть его жилы, в холодных злых глазах – вера в собственную правоту, несокрушимость:

– Отправить сюда самого господина Саито, разве это не верх щедрости и величия его неугасаемой души?

Пальцы сжались в кулаки, Шанг спрятал их за спину, обхватывая нарукавник доспеха одной рукой. Заскрипела натянутая кожа, едва слышно хрустнули подшитые нити. И он снова молчаливо склонил голову.

Стоящий у карты генерал не был пойман на крючок лести – напряженно хмурил кустистые брови и сжимал в тонкую линию потрескавшиеся губы. Взгляд его был прикован к широкому растянутому свитку с обозначениями местности. Воевать в их провинции было тяжело. Кочевники спускались с горных вершин и равнин за ними в поисках более плодородной земли и процветания. Они безжалостно грабили, разоряли и жгли, оставляя за собою лишь смерть, страх и пепел. Последние годы выдались тяжелыми, их набеги не прекращались, а численность армий росла. Ниндзя, отправленные на территории дикарей, не единожды оставались погребены в чужих землях в безызвестных могилах, если их кости не глодали дикие звери. Вернувшиеся с разведки говорили о человеке, ведущим дикарей вперед – Сион-Ю. Он не ведал пощады, не чувствовал страха. Еще несколько лет назад его считали беззубым щенком, способным лишь на короткие нападки. Теперь вся провинция видела его голодный оскал.

Опасный. Сегодня Шанг убедился в этом сам – рука запыхавшегося мономи[2] дрожала, протягивая свиток с донесением. Белые одежды, которым полагалось скрывать своего хозяина в снежных пустошах, оказались запятнаны засохшими бурыми разводами крови. Каждое слово разведчика тяжелым грузом опускалось на его сердце. Когда он переступил порог шатра, генерал уже размышлял над стратегией. Незнание местности на корню губило это дело.

– Что вы скажете мне, капитан. – Поднимая голову, он приглашающе вытянул руку вперед, предлагая подойти ближе к карте.

– Наши мономи доложили о приближении армии кочевников численностью в пять тысяч. – Он сделал твердый шаг вперед, наклоняясь над картой. Палец Ли Шанга повел перед собой черную резную фигуру, – к полудню они окажутся на подходе к деревне Сиюмен, если не остановить их, мирные жители окажутся в опасности.

Пусть предки будут к ним благосклонны. В этот раз дикари прибыли с конницей. Успевшие изучить местность за десятилетия вторжений, они уцелели у цепи ущелий, горные склоны стали для них безопасны.

– При всём уважении к вашему широкому сердцу, наполненному состраданием, господин Ли. Нам будет удобнее взять их на горном перевале Шитсуба. Если часть войск мы разместим здесь – под рукою генерала двинулась первая алая фигурка война, обозначая зауженный вход в долину, – а колдунов и лучников здесь – вторая двинулась следом, направляемая грубыми мозолистыми пальцами, – мы прижмем их к скалам. Численное преимущество и наличие сильных магов позволят быстро разобраться с дикарями. Узкий проход в скалах ограничит их маневренность и замедлит отступление. Если их Хаан желает отправлять своих людей на гибель и дальше, что ж, мы покажем, насколько это решение лишено мудрости.

– Горстка каких-то крестьян не стоит сложностей. Вы ведь также, как и мы желаете славной и легкой победы для нашей армии, верно? – Хриплый смех советника напомнил ему воронье карканье.

Они пожертвуют мирным населением. Осознание настолько горькое, что он не сдерживается – шумно сглатывает. На языке привкус ядовитого пепла. Горящие дома, плачущие дети, изнасилованные и убитые женщины. Он бы бросился в самое пекло, Шанг был готов рисковать своей жизнью снова и снова, лишь бы его усилия давали плоды. Бессилен. Слово генерала всегда закон – нерушимый и непоколебимый, перед ним нужно склоняться. Пальцы на столешнице сжимаются, белеет от усилия кожа, злость лижет загривок и цепко сжимает горло. Ли Шанг должен звучать почтительно. Трус, он звучит. Заискивающе вглядывается в лицо равнодушного к его переживаниям генерала, запинается, перед тем как снова заговорить:

– Генерал, мономи также доложили о закрытых повозках, которые тянет за собой их конница. Мы можем предположить о наличии у них драконьих ядер. И если это действительно так, выбранное вами место битвы станет для нас могилой. Всего несколько ударов и нас накроет лавиной, сошедшей с западной стороны гор. Войску будет некуда отступать и негде прятаться, лишь склоны, обнаженные перед стихией.

– Вы что же, думаете им открылись секреты создания огненного оружия? Пустое. Они всего лишь дикари, рожденные в глупости и жадности, в ней и погибающие. Ни одно войско не устоит перед армией нашей Великой империи.

Ему захотелось уткнуть самодовольное лицо советника в пышущие жаром угли жаровни.

Несколько бёкан[3] Шанг смотрел на чешущего подбородок генерала, пытаясь понять, что же его так тревожит помимо решения Саито Тоши. Что-то было не так, напряжение крутило в узел жилы, текло ядовитой ртутью по венам. Чувство извращенной неправильности начинало давить, а внутренний голос робко скребся в черепной коробке, пытался заставить его что-то понять, что-то вспомнить.

Вспышка. Перед глазами открылась совершенно иная картина – ветер играет с краями узкого пояса стоящего подле него колдуна. Металл катаны блестит, ловя блики солнца и отражение гор у перевала, ветер жадно грызет самурайские доспехи, бьет холодной крошкой снега в глаза. Перевал Шитсуба. Их войско находится там.

Тело подвело его, он пошатнулся. Ошалело дернул головой, пытаясь сморгнуть такое четкое наваждение, белая завеса давила на глаза. И зрачки расширились в ужасе, взгляд заметался по простой обстановке военного шатра. Игнорируя неспешную речь генерала, визгливый хохот советника. Что-то не так. Он не здесь.

Шанг знал, куда двинутся их войска неспешным строем. Это осознание обдавало спину горячим жаром.

Мир вокруг снова помутнел – вражеская армия, спускающаяся к перевалу с горных вершин. Глас их громких труб, а затем вспыхнувший огонь. Огонь, грохот и крики запоздало осознавших всё самураев. Лицо генерала – пепельно-серое, сливающееся цветом с истоптанным сотней ног снегом. Песнь стихии – яростная, пожирающая и очищающая, она пела им о перерождении, смерти и воскрешении. Противясь ей вскинули руки стихийные колдуны, но даже они не смогли унять жажду несущейся лавины.

Он не на своём месте. Всё уже произошло, так отчего он в шатре? В груди свернулся ком, воспоминания накатывали, словно жадные морские волны на берег. Сбитый с толку, капитан уперся двумя руками в стол – оглушенный, он старался сохранить равновесие физическое и душевное. Ноги слушались его плохо, а разум гудел, словно разозленный осиный рой.

Этот хаос поглощал его – яркие вспышки, переплетения прошедшего и происходящего, Шанг начинал в них тонуть. Пока расфокусированный взгляд не зацепился за темный силуэт, созданный из теней. Он молчаливо наблюдал золотыми глазами из угла шатра. Пальцы привычно дернулись за спину. Туда, где положено быть его катане, в сознание вклинился чужой гортанный смех.

– Вот оно как. Ты хочешь причинить мне вред, человечек? Но кто же тогда вытянет тебя из забытья и вернет на тропы жизни? Ещё чуть-чуть и ты окажешься в Мэйдо[4] или Дзигоку[5], посмотрим, как рассудят боги.

Вкрадчивый голос шептал медленно, почти певуче. На его памяти он никогда не слышал подобной манеры, само звучание выдавало суть говорящего. Девичий, он был лишен тех приятных звонких и ярких нот, которыми услаждается мужской слух. Шершавый, словно кошачий язык – бархатный, он умудрялся заставить неспешно переливаться каждый звук, это сворачивало кишки в узел, мешая разобраться – по нраву это дикое звучание или нет.

– Подлый ёкай, это морок, прочь из моей головы. – Вытягивая катану из-за спины, Ли двинулся вперед, намереваясь изгнать существо. Должно быть оно виновнно в происходящем, возможно, оно уже пирует на его собственном всё ещё не охладевшем теле, успокаивая умирающий мозг иллюзией. – Что тебе нужно, мерзкое порождение? Короткий удар оружием лишь пропорол пустоту, туман и горящий взгляд невесомо ускользнули, оказываясь за спиной. В душу капитана словно в горлышко сосуда первыми каплями скользнул страх.

– Жизнь за жизнь. Я дарю тебе свободу, ты остаешься мне обязан. Ты научишь меня быть человеком, покажешь ваш мир, заставишь других поверить в мою человеческую натуру, – звучащий в голове шепот стал громче, потек медом, приподнимая волоски, – жизнь за жизнь, ты поможешь вернуть мне моё сердце, мою кровь. Ты ранишь каждого, кто встанет на пути, покараешь негодяев и вернешь мне украденное.

Свободу? Жизнь? Он недоуменно моргнул, изгибая брови. Пока очередная вспышка не полоснула по телу ослепляющей огненной болью, заставляя зайтись в немом крике, открывая глаза. Исчез шатер, жар жаровни и золотые радужки существа. Он находился в собственной могиле. Это место станет ею, когда остатки кислорода исчезнут после жалких хриплых вдохов.

Действительность наотмашь ударила по лицу, отчаянный стон поцарапал сжатую страхом глотку. Ли Шанг вспомнил всё. Лавину, сорвавшуюся с гор, разворачивающихся конников и кричащих колдунов. Он и сам развернул свою кобылу, подгоняя ударами пяток. Сознание кричало о том, что он не успеет, но стоя на месте встречать свою гибель у него не хватило духу. Он вспомнил этот снежный поток, бьющий в спину, испуганное ржание животного и как грубо его выдернуло из седла. Попытки держаться на поверхности рвали ему жилы, мышцы гудели от напряжения. Небо над головой кувыркалось, скрывалось в лавине. Цепляясь за крупные камни в стремлении остаться над потоком, он почуял обжигающую боль, а затем с удивлением отметил обломок копья у себя под ребрами. Короткий, но острый наконечник плотно заел между пластинами, поток так и не смог их разъединить. Шанг вспомнил свой страх – животный, поглощающий, когда, распахнув глаза, он обнаружил вокруг себя давящую могильную тишину. Казалось, рев стихии порвал ему перепонки. Он бы уверовал в это, если б не слышал собственное хриплое дыхание. Сожранный лавиной, он лежал в небольшом воздушном кармане, в котором невозможно развести локти, а сверху находились горы снега. Он пытался выбраться. Не раз. Он не мог.

– Кто же ты? – Вместо громкого вопроса с губ срывается хрип, горячая струйка крови выскальзывает изо рта и скользит к уху по бледной коже. Теперь ёкай казался ему куда меньшей проблемой, умирать вот так – бесславно, зарытый как зверь, он не желал. – Боги, кто же ты?

Существо издевалось, молчанием растягивало его агонию, топило в страхе. На какое-то мгновение ужас стал настолько тяжелым, что он готов был заскулить, вымаливая у жизни пощады. Вдруг ему лишь причудилось это предложение? Сознание, лишенное кислорода, принялось играть с ним в жестокие шутки?

– Важно сейчас не это, человечек. Поторопись, не трать свои драгоценные мгновения. Согласись с договором либо успей проститься с дорогим тебе племенем мысленно. – Шепот в голове насмешливо искрился, однако ему удалось заметить в нем выжидающее напряжение.

Закрывая глаза, он сцепил пальцы в кулаки и сокрушенно выдохнул:

– Согласен.

Позвоночник обожгло огнем, боль выгнула тело дугой, вбивая обломок копья глубже в бок. Сумей он расцепить сведенные в оскале зубы – он бы закричал. Перед тем, как вновь уйти в темноту Ли Шанг услышал над собою дробное капание маленьких коготков.

[1] Открытый очаг в традиционном японском жилище

[2] Разведчик

[3] Интервал времени в несколько секунд

[4] Подземный мир, в который попадает человеческая душа перед перерождением

[5] Преисподняя, в которую попадают нечестивые души