Тропа волка

Мир сузился до двух вещей: ледяного, нескончаемого дождя и вязкой, чавкающей грязи под ногами. Всё остальное – деревья, небо, сама надежда – растворилось в серой, беспросветной пелене поздней осени. Пинкертон брёл уже второй день, потеряв счёт времени, отбившись от ватаги таких же, как он, неприкаянных, которых разогнали солдаты на последней станции. Куда он шёл? К следующей станции. К теплу. К людям. Но лес, казалось, был бесконечен, а дорога превратилась в предательскую реку из глины и холода.

Он уже давно забыл о сытости, которую давали ему деньги, отнятые у нэпмана. Та удача была яркой, короткой вспышкой, за которой последовала привычная, тягучая темнота. Деньги были украдены ночью, на вокзале, более удачливым и сильным вором. Так он снова стал тем, кем был всегда, – одиноким волчонком, которого гнал по жизни голод.

Но тут он был не один, кого мучил голод. Где-то вдали, прорвав пелену дождя, раздался протяжный вой, и ему тут же ответил другой, а потом и третий… Это была перекличка стаи. Голодный хор лесных охотников, идущих по следу. Песня ночного леса не оставляла сомнений: оставаться здесь означало стать для них лёгкой добычей.

Пинкертон. Это прозвище, которым он когда-то гордился, теперь звучало насмешкой. Великие сыщики не замерзали в лесах, преследуемые волками. Они сидели в тёплых кабинетах у камина и разгадывали элегантные загадки. Здесь же не было никаких загадок. Только одна простая, горькая правда: если он не найдёт укрытие в ближайшее время, то просто упадёт в эту грязь и больше не встанет. Он либо замёрзнет, либо его сожрут. Дождь смоет его следы, а весной от него останутся лишь обглоданные косточки.

Пинкертон споткнулся, упал на колени, едва не ткнувшись лицом в лужу. Сил подняться почти не было. Он закрыл глаза, и на мгновение ему стало всё равно. Тепло начало покидать тело, уступая место апатии. Это было так просто – перестать бороться.

Но именно в этот момент, сквозь плотную стену дождя, он увидел его. Огонёк.

Он был почти неразличимым, крохотной жёлтой точкой в море серого мрака. Далеко. Но он был. А где есть огонь, там есть люди. Где есть люди, есть шанс.

Эта мысль, простая, как инстинкт, вдохнула в него новые силы. Пинкертон поднялся, пошатываясь. Каждый шаг был пыткой. Ноги не слушались, одежда, насквозь промокшая, превратилась в ледяной панцирь. Но он шёл. Он шёл на этот далёкий, спасительный огонёк, как мотылёк, летящий на свечу.

Дорога медленно изгибалась, и он наконец вышел на небольшую поляну. Посреди неё, окутанная туманом, стояла одинокая, покосившаяся избушка. Она приподнималась над топкой почвой на нескольких кривых, тёмных опорах, и казалась такой же старой и тёмной, как и лес вокруг.

В единственном окошке горел тот самый свет.

Собрав последние силы, Пинкертон доковылял до ветхой двери и постучал. Стук получился слабым, почти неслышным за шумом дождя. Он постучал ещё раз, уже кулаком, вкладывая в этот звук всю свою надежду и всё своё отчаяние.

За дверью послышались шаркающие шаги. Скрипнул тяжёлый засов. Дверь со стоном отворилась, и на пороге возникла тьма, из которой на него смотрели два недобрых, глубоко посаженных глаза.

Изъ романа «Замокъ кровопійцы»

(Книгоиздательство «На досугѣ», Москва, 1908)

«…путникъ, измученный долгой дорогой и разразившейся бурей, былъ на грани отчаянія, когда передъ его взоромъ предсталъ древній замокъ. Шпили его терялись въ грозовыхъ тучахъ, а въ узкихъ бойницахъ, словно глаза хищнаго звѣря, мерцали огни. Всякій другой ужаснулся бы сего мрачнаго зрѣлища, но для сэра Реджинальда этотъ замокъ былъ единственнымъ спасеніемъ отъ ледяного объятія стихіи. Онъ приблизился къ массивнымъ дубовымъ воротамъ, окованнымъ почернѣвшимъ желѣзомъ, и схватился за тяжелое кольцо дверного молотка. Ударъ его прозвучалъ гулко и одиноко, словно ударъ колокола на похоронахъ надежды.

Долгое время никто не отвѣчалъ, и сэръ Реджинальдъ уже началъ думать, что замокъ необитаемъ. Но вотъ, со скрежетомъ и стономъ, тяжелые засовы были отодвинуты. Ворота медленно отворились, и на порогѣ показался хозяинъ замка. Это былъ высокій, чрезвычайно блѣдный господинъ, облаченный въ черный бархатный камзолъ. Его глаза горѣли въ полумракѣ недобрымъ, фосфорическимъ огнемъ.

– Что нужно заблудившемуся путнику въ моемъ скромномъ жилищѣ въ столь поздній часъ? – спросилъ онъ голосомъ, гладкимъ и холоднымъ, какъ отточенная сталь.

– Сэръ, – промолвилъ Реджинальдъ, – я заблудился. Буря застала меня въ пути. Не откажите въ гостеприимствѣ и не дайте погибнуть отъ холода. Одну ночь, всего лишь одну ночь подъ вашимъ кровомъ.

Хозяинъ замка молча огляделъ его с ногъ до головы, и ледяная улыбка коснулась его тонкихъ губъ. Онъ отступилъ въ сторону, пропуская гостя внутрь.

– Входите, сэръ Реджинальдъ. Мой домъ – вашъ домъ. Я всегда радъ гостямъ. Особенно тѣмъ, кто самъ приходитъ ко мнѣ на ужинъ…»