Тройка, семерка и дама без мистики

В эту минуту показалось ему,

что мертвая насмешливо взглянула на него,

прищуривая одним глазом.

А. С. Пушкин

Пистолетное дуло, наведенное на вас в упор — это нервирует.

Вообразите: вы расслабились после бала, кофту ночную надели, рюмку декохта выкушали, спать приготовились, и — нате вам, пистолет прямо в нос суют! Да еще и старой ведьмой обозвали. Quelle horreur!

А этот-то мизерабль, ему дури хватит выстрелить. И — каков финал бурной жизни! Умереть от руки идиота, которому приспичило добраться до ее тайны… Вспомнился ей Версаль златой — амуры с жирандолями и гроздья хрустальных люстр; вспомнился граф Сен-Жермен, верный друг ее юности, который научил ее — не только в фараон играть, но и хитрому трюку: замедлять пульс и дыхание, делая их неслышными.

Графиня повалилась набок; глаза ее остекленели…

— Прекратите ребячиться! — вскричал Германн, — намерены ли вы назначить мне три карты…

Он осекся. Выражение ужаса застыло на мертвом лице старухи. Умерла! — осознал он, холодея. На цыпочках он вышел из комнаты, и направился к винтовой лестнице — в комнату Лизаветы Ивановны.

Веки старухи дрогнули; глаза проследили за его уходом. Лицо ее оказало вдруг сильное чувство: губы сжались, ноздри ястребиного носа раздулись гневом. Она усмехнулась вслед Германну. Так вот кто помог ему пробраться в дом — Лизка! Змеищща неблагодарная; ну с ней-то она разберется. А пока… В голове ее складывался план, еще смутный, но многообещающий…

***

— Вы чудовище! — вскричала бедная Лиза.

Оправдания Германна не тронули ее сердца; ей было нестерпимо, что она опять обманулась. Как мечтала она обрести спасение от постылой зависимой жизни, обрести любовь — но увы! — она сыграла роль пешки в чужой игре! Она искала в душе хоть каплю сожаления о своей благодетельнице — и находила лишь облегчение: никто ее не будет больше тиранить, слава Богу! Так думала она, когда Герман вышел, сжимая в кулаке поданный ею ключ.

Не передать изумления Лизы, когда поутру, спустившись вниз, встретила она вполне живую старуху. И это не все: старческой рукой графиня от души влепила ей пощечину…

— Что, матушка? Молчишь? Знаешь, что виновата?! — спросила она грозно. Бедная Лиза могла лишь выбежать прочь, заливаясь слезами; упав на кровать в своей комнате, она поняла, что жить так больше не может. Тайком выбравшись из дому, добежала она до аптеки; спросила яду — такого, чтобы не причинил мучений. Равнодушный аптекарь насыпал в пакетик снадобья.

***

Воротившись домой, Лизавета Ивановна узнала, что у графини гости. Стоя подле двери, она слышала разговор…

— Да зачем вам это надо? — говорил Чаплицкий. — Вам бы думать о покое…

— Я, батюшка, о нем и думаю. Тебе одному скажу. Все думают, я богата — куда! дела мои в расстройстве. Порезвилась я в молодости; да и внуки картежники… ох! Сколько я за них долгов-то повыплатила! Все заложено-перезаложено. Кредиторы одолели… Не дай бог, выгонят из моего же дома, и куда мне? По углам у внуков ютиться?

— Но вам же придется скрываться — вы уж не сможете объявить себя той, кто вы есть, то есть графиней…

— И пусть. Поеду в Неаполь — погреюсь напоследок у теплого моря с кучей денег. А внуки что ж — откажутся от наследства, и не будут долги платить…

Чаплицкий восхищенно смотрел на старуху: какова! — затем спросил:

— Итак, ваш план?

— Проиграй ему два раза. На третий — подмени ему карту, ты фокусник известный. Деньги пополам…

— А если он не попадется на это?

Старая графиня захихикала.

— Видал бы ты его! На коленях меня заклинал! Он одержим…

Внезапно она встала и, распахнув двери, обратилась к Лизе:

— Заходи, прощаю, так и быть. Нужна ты мне…

***

О похоронах графини было объявлено; в гробу она лежала в белом атласном платье — и зловеще приоткрыла один глаз, когда поклониться ей подошел Герман…

В дом его ночью она вошла беспрепятственно, набросив на голову вуаль, дабы больше походить на привидение, и назвала три карты.

Тут мы можем только удивиться отсутствию у Германа хотя бы малого соображения, ибо призрак вышел из комнаты, тяжело шаркая ногами; но ведь привидения бестелесны! Если так, оно должно было плыть по воздуху, а не ковылять с шарканьем, таща на больных ногах бренную тушку. У человека, не лишенного логики, все это вызвало бы справедливые подозрения; но увы! Германн был легковерен, и критически мыслить не способен.

Далее, Германн стал легкой добычей шулера Чаплицкого, который честно отдал графине половину денег.

Но случай вмешивается в любые планы; то была простуда управляющего, устроившего мнимые похороны. Больной, в упадке сил, он мог лишь полулежать в графининых креслах. По его поручениям бегал его сын, славный юноша (отнюдь не посвященный в истинное положение дел). Повстречав в доме Лизу, прелестную в своей печали, он потерял сердце. Немедленно он решил изъясниться, ибо не предвидел другого случая встретиться с нею; держа ее руку, говорил, что пока не может ей ничего предложить, ибо беден, но хотел бы надеяться…

Лиза была безучастна, лишь слезы текли по ее лицу; юноша приписал их скорби по усопшей графине. Но не графиню оплакивала она, а собственную участь, свою обреченность прожить без любви и семейства. В день отъезда Лиза решилась.

Насыпав снадобья в чашку шоколада, она тихо пробиралась из кухни в свою комнатку мимо спальни графини — та гоняла прислугу, указывая, куда нести сундуки. Заметив Лизу, молвила: поди сюда! — и тут же отослала ее с поручением. Не смея ослушаться, Лиза поставила на столик шоколад, и бросилась исполнять то, что было приказано.

Подали карету; графиня отослала всех, и одна прошлась в последний раз по дому, прощаясь с каждым его уголком. Присела в кресло; на столе стояла чашка шоколада, еще горячая; графиня смотрела на нее в недоумении, припоминая, когда это она приказала приготовить шоколад? Извинив себя склерозом, она с удовольствием его выпила — и поднялась…

***

Карета неслась по городу. Графиня, по обыкновению, сначала что-то говорила — но вдруг захрипела страшно…

— Останови! Барыне плохо! — крикнула Лиза кучеру. Что делать, было непонятно; воротиться ли домой? Но они уже далеко отъехали; кучер нашел выход.

— Туточки барин живет, я барыню к нему намедни отвозил — может, к нему?

— Вези! Только скорее! — вскричала бедная Лиза.

Читатель уже догадался, к какому барину графиня ездила намедни. Дома его не было: проигравшись в пух, Германн бродил по кабакам и пил горькую. Графиню внесли в дом; она не подавала признаков жизни. На всякий случай решено было послать за дохтуром; чем заплатить ему, никто не знал, и Лиза, державшая в руке графинину сумочку, сунула туда руку в надежде отыскать каких-нибудь денег…

К изумлению своему, она обнаружила там целый клад. Защелкнув ридикюль, она объявила, что деньги есть; затем обвела глазами комнату, и глазам ее предстал инженерный мундир на вешалке…

— А чей это дом? — спросила она у денщика, озаренная внезапной догадкой; тот подтвердил ее опасения. Сунув в руку кучера тысячный билет, она велела позаботиться о графине. Сама же, не помня себя, выбежала из дома и бросилась прочь: ей представилось, что сейчас явится Германн — и тогда ей придется объясняться, каким образом внезапно воскресшая покойница оказалась у него дома, причем успев помереть на этот раз окончательно — такая участь казалась ей слишком незавидною…

Слуги посмотрели на графиню, которая уже была совершенно мертва, потом на тысячный билет, и решили, что покойнице доктор уже не нужен, а деньги им самим пригодятся; куда они после этого делись, Бог весть — известно доподлинно лишь то, что их больше никто никогда не видел…

Лизавета Ивановна меж тем брела по городу, как в тумане, не зная, что делать дальше. Вернуться ли в особняк графини? Он заперт и скоро пойдет с молотка. Вспомнились ей нежные признания сына управляющего; вспомнилось также и то, что в сумке у нее целое состояние…

Взяв извозчика, она назвала адрес; войдя в дом управляющего, объявила она отцу и сыну, что графиня некогда положила на ее имя в банк большую сумму, взяв с нее слово снять деньги только после ее смерти. Теперь она богата, и вполне сможет составить счастие достойного молодого человека, который просил ее руки. Это известие было принято с радостью; как известно, супружество Лизы оказалось весьма приятным.

Герман вернулся домой в сумерках, полуживой от горя — и, посветивши свечой, обнаружил на собственной кровати покойную графиню...

... вот после этого-то он и сошел с ума — а вы бы не сошли?!