Трудно быть Рэбой

И все вокруг… тоже… лежали. …

Дона Рэбу там тоже нашли.

ТББ А. и Б. Стругацкие

Кровь запеклась на губах. Какой это противный вкус. Кровь на губах. Особенно, если эта кровь твоя.

«Ну, что помог тебе этот Орден? – так думал наместник Святого Ордена в Арканарской области, епископ и боевой магистр раб Божий Рэба, облизывая губы и чувствуя на губах кровь. Его ли эта кровь была или нет, он сказать не мог.

Последнее что он помнил, как звенела сталь, и как вдруг за дверью стало непривычно, ужасающе тихо.

Он не стал предаваться рефлексии и успел крикнуть:

- Держать до последнего!

Его послушали. Пять здоровых монахов, лучших мечников в этой области Святого Ордена подошли к дверям. Дон Рэба ждал. Ждал он и тогда, когда двери, будто выбитые колдовством рухнули, и на пороге его покоев появился благородный до Румата. Его доспех был в крови. В правой руке он держал какую-ту трубу. Из трубы шел дымящийся дым. В левой руке он держал меч. В иных случаях дон Рэба, вернее епископ и боевой магистр подумал бы, что это хорошо. Но он слишком хорошо знал, что дон Румата, или то, что вселилось в эту так похожую на человека оболочку, владеет левой рукой не хуже правой.

Не дожидаясь приказа, пять лучших воинов кинулись наперерез, движимые только одним. Не допустить вошедшего к своему магистру. Но словно мотыльки, обожженные пламенем, они падали один за другим. Дон Рэба вытащил меч. Что не говори, он был неплохим мечником, еще до того, как судьба позволила ему проявить свой ум. Он мысленно поправил себя. Не Судьба, а замысел Божий. Да, именно так: «Замысел Божий». Дон Рэба выставил меч в защитной стойке. Чуть вперед. Когда правая рука чуть наклонена.

Это не помогло. Дон Румата нанес незримый, быстрый удар. Лучшая сталь Урукана, Арканара и даже Истора не выдержала. Меч дона Рэбы разломился пополам.

Лезвие разрезало легкую кожаную кольчугу, скрытую под черной рясой. Начертило на груди дона Рэбы кровавую дорожку. Последнее, что он увидел, это был дым, заползающий в открытый проем со снесенными дверями. Дон Румата взял меч в правую руку. Поднял его над грудью дона Рэбы и хотел его вонзить.

Глаза дона Рэбы заполнила пелена, и он потерял сознание. Была ли эта пелена внутри, или снаружи сказать он не мог также.

Он проснулся от необычной тряски и гудения, которое не испытывал в своей жизни еще ни разу. Он плавал на корабле. Он скакал верхом. Ездил в карете и его носили в паланкине. В молодости он даже ездил на детеныше легендарного вепря Ы. Впрочем, по размышлении ему стало очевидным, что за этого детеныша ушлые бродячие фокусники выдавали обычного хряка. Но эти размышления не мешали хвастаться ему своим любовницам о данном факте, как о правдивом. В конце концов, он когда-то верил в это. И для него скачка на детеныше вепря Ы была правдой.

Да и звук, низкий, раздражающий, не живой был для него в новинку. Он был в рудниках, где дробили камень. Он был на лесопилках и в плавильных мастерских. Он бывал и в мастерских ювелирных, где гранили и обрамляли в золото камни. Но и там он не слышал такого звука.

Он вспомнил легенду о летающем драконе. И о звуках, которые тот издавал. Описания звуков сходились. И дон Рэба, он предпочитал думать о себе именно так, без новых титулов, сделал совершенно логичный вывод. Что либо дракон его съел, или что это и не дракон вовсе, а какой-то необычный механизм.

В пользу этой версии говорило также и то, что в донесениях с места появления дракона, в том числе и в Икающем лесу, поблизости от Пьяной Берлоги, видели следы похожего на масло, дурно пахнущего вещества. Химики, которым следы были показаны, говорили, что это следы от вещества, перегнанного из нефти. Дон Рэба не верил в эти рассказы. Но происходившее с ним сейчас добавляло веры и не в такие способности человека.

Дон Рэба с трудом открыл глаза. Он лежал на мягкой доске. Ноги его были прикреплены к ней ремнями из эластичной ткани. Он понял это, когда ремень с усилием, но поддался. На нем были брюки, которые он надел под рясу. Грудь его была замотана белыми, слишком белыми, как он отметил бинтами.

В правую руку была вставлена металлическая иголка. От иголки шел прозрачный провод, к стеклянной перевернутой бутылке. По проводку текла жидкость.

- А проснулись, - знакомым голосом произнес дон Кондор. Дон Рэба почти не удивился. Он знал о тайной, неуловимой связи между доном Руматой и какими-то внешними силами. И почти уже вычислил тех, кто это был. Дон Кондор, Генеральный судья и Хранитель больших государственных печатей торговой республики Соан, вице-президент Конфедерации двенадцати негоциантов кавалер Ордена Десницы Милосердной был одним из подозреваемых. Слишком похожие на дона Румату вопросы, как докладывали агенты дона Рэбы, он задавал. Слишком чистоплюйным был в некоторых делах. И как и дон Румата никогда лично не убивал даже заслуживающих этого людей.

- А, все же рептилоиды, - сказал дон Рэба.

Дон Кондор удивленно взглянул на него.

- Какие рептилоиды? Совсем теоретиков заговора начитались?

Дон Рэба снизошел до ответа:

- Нет, всего лишь трактат «О всемирном заговоре рептилоидов с целью хуления Святого Ордена и установления Власти над миром, составлен путем компиляции протоколов мудрецов записанных Гораном Ируканским».

- Бросьте эту чушь, - сказал дон Кондор, - нет никаких рептилоидов. На вашей планете, по крайней мере.

Дон Рэба понял, что тот хотел сказать дон Кондор, хотя холодный пот пробил его от слов «на вашей планете». Этой фразой дон Кондор допускал наличие и иных планет. А, стало быть и жизни на них.

Дон Рэба хотел осенить себя знамением. Но правая рука была прикреплена таким же мягким бинтом. А рукой левой осеняли себя лишь еретики. Мировоззрение дона Рэбы не допускало жизни на иных планетах. Об этом не было сказано ни в священных книгах. Ни в комментариях к ним. Жизнь была создана Богом. И жизнь была создана справедливо. И он, пройдя сотни дорог, предательств, своих и чужих искренне выбрал путь служения Господу в рядах Ордена.

Вторая фраза все же вернула сознание дона Рэбы на путь строгой логики. Стало быть, дон Кондор допускал наличие рептилоимдов на других планетах. Значит, основания для трактата все же были.

- Что болит? – прервал паузу дон Кондор.

Дон Рэба задумался. Тело не подавало ощущений ни боли, ни дискомфорта. Он чувствовал себя превосходно. Лишь легкое жжение на груди, там, где была рана.

- Ничего не болит, лишь немного жжет, - сказал дон Рэба.

- Замечательно, до свадьбы заживет, - сказал дон Кондор.

Дон Рэба не понял шутки. Он был уже женат, и там, на своей родине у него росли и сын, и дочь. Он не хотел жениться еще раз. Но слова о свадьбе еще больше успокоили его. Не так то всесилен дон Кондор, если он не узнал о его семье.

«Что же, еще поиграем с вами, - подумал дон Рэба».

Дон Кондор подкрутил колесико на прозрачной трубке. Жидкость закапала быстрее. Дон Рэба закрыл глаза и погрузился в полусон, полудремоту.

- Скоро прилетим? – спросил у кого-то дон Кондор.

Ему ответили на языке, которого дон Рэба не знал. В конце был задан какой-то вопрос.

Ответ на него дон Рэба понял вполне.

- Ничего, дон Румата, жить будет, - сказал дон Кондор.

Дон Рэба через силу открыл глаза. Повернул голову и увидел лежащего на расстоянии вытянутой руки дона Румату.

Сон захватил дона Рэбу. И он закрыл глаза.

Вторично дон Рэба проснулся тогда, когда он уже лежал в чистой кровати. Он лежал на чистой простыне. Судя по благоуханию, его тело было помыто. На нем была белая одежда, похожая на ту, которую рисовали на картинах, изображавших святых, пока такие картины не были признаны ересью.

«Не изображай Господа Бога твоего. Не изображай ни того, что на земле, ни что в небесах, ни что под ними», - вспомнил дон Рэба слова писания. Правда, толкователи расходились в вопросах, что понимать под термином «то, что под небесами». Некоторые говорили, что данное утверждение служит усилением предыдущих заповедей, и запрещает изображать вообще что-либо.

Другие говорили о том, что нельзя изображать только то, что на небесах и подземных гадов изображать можно.

Впрочем, такая трактовка была признана ошибочной еще на позапрошлом Соборе Святого Ордена.

- Далеко унесли меня мысли, - усмехнулся дон Рэба. Впрочем, мысли были вполне обоснованы. Стены комнаты, в которой он оказался были покрашены в приятный, бежевый цвет. На них не было ни картин, ни гобеленов, ни ковров.

Две из четырех стен были стеклянными. И если за прозрачной стеклянной стеной был разбит вполне приличный сад с ухоженным газоном, кустарником и деревьями, то вторая стена была черная. Дон Рэба встал. Ноги были босы. Ворс ковра приятно грел их.

Он поднял руки. Потянулся. На груди уже не было повязки и у него ничего не болело. Не болело даже внутри, там с правой стороны живота, где, как ему говорили располагалась печень и желчный пузырь, в котором у него были камни. То есть он наверняка не знал, есть ли у него камни. Но зато о точно знал, что у его отца они были. И он точно знал, что его отце умер от разрыва желчного пузыря. Он помнил, как пышущий здоровьем его великан-отец, спокойно сгибающий подкову в руке, за год высох. Кожа у него пожелтела. Он не мог пить свое любимое вино и извергал его вместе с темной, почти черно-зеленой желчью.

Он помнил и старого дона Сантарину, отдававшего приказы в порыве приступов холецистита. Но сам он сдерживал себя, не давал своему нраву выйти из под контроля. Не было у него даже тогда, когда он стал доном Рэбой такой власти.

Дон РЭба прикоснулся рукой к черному стеклу. Поверхность была ровной и в темной глубине черного стекла не отражалось ничего. Хотя, весь опят прожитых лет говорил дону Рэбе, что там должен отразиться он сам.

Дон Рэба отдернул руку о тстекла. Ему показалось, что там, в глубине он увидел несколько человек, среди которых был и дон Кондор, одетый в странную, облегающую все тело одежду серебряного цвета.

Дон Рэба отошел от черной стены и стал смотреть на стену прозрачную на сад.

Дон Рэба не ошибся. За черной стеной действительно были люди. Был там и дон Кондор. Только его звали Александр Васильевич. И если бы дон Рэба мог увидеть этих людей, то он бы не мог бы не заметить, что дон Кондор утратил большую часть своего достоинства. Не к месту хихикал. Нервно теребил подбородок. Неявно поддакивал другому, одетому в такие же одежды человеку.

Тот, другой был высок. Голова его была лыса. Губы были жестко сжаты, и обращаясь к нему дон Кондор почтительно употреблял слово «экселенц». Те, кто знали Рудольфа Сикорски видели, что ему не нравиться обращение к нему «экселенц», по крайне мере от Александра Васильевича, но тот сдерживается, что бы не сорваться и начать кричать:

- Думкопф, что вы натворили без меня? Кто вам дал право отпускать Антона, после того, что он вам наговорил? Думкопф!

Но Сикорски сдерживал себя. Он был поытным руководителем и понимал, что в такой ситуации надо было решать, что делать, надо было решать быстро.

После смерти короля, в Арканаре установилась власть Святого Ордена. И эту власть олицетворял там наместник дон Рэба. Но с его исчезновением, пока еще не афишируемым, образовывался неприятный, чудовищный даже вакуум власти. И этим вакуумом могли воспользоваться как вожди горцев с пятидесятисложными именами, о чем сообщал наш земной агент, служивший у них шаманом, так и герцог Ируканский.

Небольшой дворцовый переворот мог вылиться в большую войну. А большая война была сейчас ох как не кстати. На отдельном континенте появился вождь, который собирал племена краснокожих людей в огромный кулак. И кулак этот был готов сесть на деревянных коней и переправиться через соленую воду, неся смерть и разрушение белокожим людям в железных доспехах. Осложнялось это и тем, что Сикорски никак не мог подослать своего человека в окружение этого вождя. Белые, похожие на людей Ируканцы, Арканарцы, члены Святого ордена, торговых республик и в челом, все жители всех частей Великой Империи, принимали его агентов за своих. Ничем не отличимых от них гуманоидов. В Новом Свете, как называл про себя этот континент Сикорский все обстояло по-другому. Даже внешне похожие, почти не отличимые люди допускали какие-то непоправимые ошибки, и их практически сразу вычисляли.

Хорошо, если дело оканчивалось просто эвакуацией. Но несколько раз вертолеты прилетали к кострам, где догорали человеческие останки. Максиму, что удавалось доставить на землю, были угольки, а еще скальпы, снятые с вигвамом вождей племен.

И вот теперь Антон, устроив резню испортил все и здесь. На этой планете.

- Еще один Камерер, - выругался Сикорски. Все замолчали, посмотрев на него.

- Я что, сказал это вслух?

- Да, экселенц, - сказал Александр Васильевич и Пашка кивнул.

Сикорски взял себя в руки:

- Ваши предложения?

Александр Васильевич начал:

- Эвакуация Антона на землю, лечение, реабилитация, запрет на дальний поиск, должность профессора в ….

- Это все понятно, - прервал его Сикорски, - что будем делать с Арканаром?

У Александра Васильевича был готов ответ и на это. Он постепенно взял себя в руки. К нему начала возвращаться его уверенность.

- Изъятие памяти последних, - он посмотрел на часы, - четырнадцати часов у дона Рэбы, возвращение его во дворец. Поддержка в установлении порядка, в том числе путем ликвидации Араты Горбатого. В целом, стандартная процедура. Дона Румату признать погибшим в, скажем, бою при защите магистра Ордена и его наместника в Арканаре. Со временем можно будет даже развитье его культ святого, что не противоречит базовой теории. И пусть их средневековье идет по заранее намеченному плану. Ведь базовая теория пне исключает образования и теократических государств.

- Догматик вы чистой воды, Александр Васильевич, - то ли похвалил, то ли поругал его Сикорски, - а что если нам пойти другим путем. Не таким путем пойти, товарищи?

Спросил Сикорски цитируя классика марксизма-ленинизма. Все почтительно замолчали. Цитата из такого авторитетного лица была не убиваемым козырем в устах любого руководителя. Ведь все знали, что цитатами из Ленина нельзя бросаться просто так. Ведь самый человечный человек никогда не ошибался.

Спустя минуту Пашка не выдержал и спросил:

- Так каким путем пойдем?

- Другим, - логично ответил Сикорский, глядя на то, как дон Рэба смотрит в сад.

Он нажал на какую-то кнопку на пульте и стеклянное окно в сад перед лицом дона Рэбы начало отъезжать в бок, в стену.

Дон Рэба принял это как предложение. Он не удивился отъезжающим стенам. В принципе, он сам согласовывал тайные стены во дворце и понимал, что в таком механизме не было ничего сложного. Подкупала лишь техника исполнения. Совершенство стекла и отсутствие скрипа в механизмах.

Порога не было и дон Рэба спокойно вышел из комнаты на траву. Он не заметил, как его босые ноги оплела ткань и он оказался в удобных ботнках. Дон Рэба поднял ногу. Ботинки были невесомыми. Удобными, как раз по ноге. Они даже учитывали то, что с возрастом у дона Рэбы начал развиваться артрит на больших пальцах.

Свежий воздух, такой же как в комнате, даже чуть лучше наполнил легкие дона Рэбы.

«Все же я в раю. И праведники причислили меня к себе в сонм, - подумал дон Рэба». Чуть вдалеке пели птицы. Где-то мелодично журчал фонтан.

Дон Рэба осенил себя знамением:

- Святой Мика, дай мне побыть в месте сем!

Как только он сказал это, из-за деревьев показался высокий человек, одетый в белые, сверкающие серебром одежды.

- Святой Мика! – сказал дон Рэба.

Человек подходил ближе. И дон Рэба понял, что он ошибся. Из светлого в этом человеке была только одежда. Сомкнутый в трубочку рот. Морщины избороздившие лицо. И самое главное взгляд, прожигавший даже его насквозь. Дон Рэба не боялся уже никого. Ни Бога, существование которого признавал и которому служил последние годы. Ни дьявола, котором грозили святоши. Но он понял, что этого человека стоит бояться. Это был отец дьяволов и распорядитель судеб многих миллионов людей по всем планетам, если такие, как ему сказали сегодня, существовали.