Трудности перевода: Презумпция невиновности

В свете, отбрасываемом уличным фонарем, разноцветные линии казались особенно яркими. Пересекаясь друг с другом, они делили темный асфальт на неровные квадраты и тянулись дальше, выцветая в скудном свете луны.

Она остановилась в шаге от размытой желтоватой границы, нахмурилась, всматриваясь в голубой прямоугольник, служивший основанием этого странного чертежа. Ей давно не приходилось сталкиваться с магией призыва, но память надежно хранила все разнообразие существующих графических основ для оной и, обычно, беглого взгляда хватало, чтобы понять - что именно и на каких условиях было призвано в этот мир.

Этот рисунок молчал.

Она присела на корточки, аккуратно провела пальцем по линии, служившей основой, поднесла к лицу, растирая между пальцами то, чем она была нанесена, чутко принюхалась.

Обычный цветной мелок. Ничего магического.

А ведь Джозеф как-то рассказывал ей о чем-то подобном. Кажется, для этого ритуала было важным пройти - пропрыгать! - до конца, не зацепив при этом ни одной линии. И еще нужно было что-то, называющееся “битой”. Она еще спросила его, в чем смысл всего этого, а он ответил, что ни в чем. Просто весело.

Тогда она так и не поняла, что же в этом такого веселого и просто приняла его слова на веру. Джозеф понимал в людях много больше чем она. И даже не потому, что был Видящим, а им положено понимать больше. Просто он был человеком.

- Весело, - еле слышно произнесла она и поднялась на ноги. - Занятно…

Джозеф говорил, что битой может быть что угодно, например, обычный камешек или крышечка от бутылки. Обычная монетка, впрочем, тоже сгодится.

Монета, которую она выудила из кармана своей джинсовой куртки, была старой, знающий человек сказал бы - древней. С одного края она была сточена до почти бритвенного острия и немного погнута с другого. По ребру шли косые насечки, на реверсе был изображен опутанный терном клыкастый череп, а на аверсе цеплялись друг за дружку витиеватыми вензелями две буквы, более всего похожие на греческие “фету” и “эпсилон”.

Она подбросила монету на ладони, прикидывая, сгодится ли она (с одной стороны та была совсем уж необычная, а с другой - более чем подходила под “что угодно”), и, затаив дыхание, отправила ее в полет. Та, описав высокую дугу и серебристо сверкнув под фонарем, приземлилась точнехонько в центр квадрата на самом краю светового пятна.

И ничего не произошло. Асфальт не разверзся голодной пастью, открывая путь в неизвестное, ничто не явилось пред нею, ведомое жаждой крови или же познания, облака не развеялись, давая луне умыть своим светом пустую улицу.

Она тихонько фыркнула, передернула плечами и резво запрыгала по квадратам на одной ножке - так веселее. В центре своего “класса” она присела, потянувшись за монетой, да так на половине движения и застыла, словно наткнулась на невидимую преграду. Медленно повернула голову, всматриваясь в непроницаемую чернильную тьму проулка слева от островка фонарного света. Крылья носа дрогнули, втягивая не по-летнему стылый ночной воздух.

Там кто-то умирал. Долго и крайне мучительно. Кто-то или уже что-то - тусклые искорки разумного и человеческого гасли в страхе, смерти и агонии.

Она нахмурилась, безотчетно потянувшись к ножнам на поясе, погладила кончиками пальцев шершавую рукоять. Дома ждал Джозеф. Всякий раз переживающий, когда она отправлялась приключаться в одиночку. Не единожды просивший держать вечное ее любопытство на коротком поводке и не ввязываться в столь любимые ею неприятности. И если обычно она не всегда успевала уловить ту тонкую грань, за которой приключение оборачивалось оными, то сейчас сомнений не оставалось - неприятностями от проулка разило чем дальше, тем сильнее. В самом что ни на есть прямом смысле, до подкатывающей к горлу дурноты. Еще дома ждали горячее какао и теплый плед, и так и недочитанная книга о глупом рыцаре, целью жизни избравшим нарушение всех данных им обетов и обещаний. У нее, по крайней мере сейчас, не было ни тех ни других. Очень умно с ее стороны.

В проулке пахло помойкой, кровью, выпотрошенным нутром, желанием смерти, болью, страхом и еще чем-то, что она никак не могла опознать. Оно липкой вонью забивалось в ноздри, придавая медному привкусу на языке тошнотворную, дурманящую сладость. Оскалившись, она задышала сквозь зубы, чтобы хоть как-то сдержать рвотные позывы.

Неслышным скользящим шагом кралась она вдоль стены, придерживаясь ее кончиками пальцев левой руки, и лишь когда они коснулись чего-то липкого, брезгливо отдернула кисть.

На осыпающейся штукатурке черными кляксами застывала кровь, а вонь стала еще сильнее. Она была словно густой кисель, липла к коже, просачиваясь в поры, разъедала глаза и сковывала шаги - последние из них дались особенно трудно, будто она шла по вязкому болоту.

Он лежал возле переполненного мусорного бака. Вернее большая его часть. Когда она присела рядом на корточки, веки дрогнули, приподнимаясь, кадык на шее дернулся.

- Добей.

В голосе было столько отчаянной мольбы, что она на мгновение прикрыла глаза. Это было омерзительно. Она сама убивала, и убила немало, но никогда ее работа не была такой... гадкой. Она шумно втянула носом воздух, заставила себя рассмотреть его внимательнее, и ее снова замутило, когда она увидела, почему он все еще не умер.

- Добей, - прохрипел он снова и запрокинул голову, силясь выгнуться, чтобы подставить горло.

От этого движения ей на щеку брызнуло кровью, и она вздрогнула, приходя в себя. Склонилась ниже, взялась за выступающую над изломанными ребрами липкую от крови рукоять и, встретившись с ним взглядом, резко дернула к себе, извлекая из тела узкое трехгранное лезвие.

- Прости, - шепнула она, закрывая глаза, успевшие, перед тем как потухнуть и остекленеть, опалить ее жаркой благодарностью. - Прости, что так долго.

Бросив атхам рядом с телом, она тяжело поднялась на ноги, машинально вытирая ладони о полу куртки. Теперь, по принятым в этом городе обычаям, ей следовало вызвать Законников.

Холодное какао - дрянь редкостная, но с этим, видимо, придется смириться.