Трудности с доверием

Всем, кто верит в судьбу

«Я не хочу глядеть вперёд,

взрослеть, умнеть — наоборот,

хочу вернуться

и, словно в первый раз любя,

увидеть сон, а в нём — тебя

и... не проснуться»

Есенин

3 года спустя

Капли дождя медленно стекают по стеклу, оставляя после себя мокрые разводы. Обычно сентябрь в Рочестере тёплый — настолько, насколько вообще может быть тепло осенью. Однако в этом году свинцовые тучи висят над городом вот уже третий день и без перерыва выжимают на людей ледяную воду.

Я откидываюсь на спинку компьютерного кресла, сдувая со лба выбившиеся из хвоста пряди волос. Мой кот Синнабон сладко потягивается, лёжа на столе рядом с ноутбуком, будто это он батрачил полтора часа без продыху, а не я.

— Хорошо тебе? — в ответ на свой вопрос я получаю широкий зевок. Из груди вырывается тяжёлый вздох. — Надеюсь, в следующей жизни я тоже буду домашним котом с любящей хозяйкой.

Син вдруг поворачивает ко мне голову и возмущённо мяукает, словно выражая протест.

— Ты ещё спорить со мной будешь? — вскидываю брови я. — Неблагодарный.

Красивый сиамец снова несогласно мяукает и отворачивается от меня, шире растягиваясь на столе. Улыбаюсь, больше не в силах держать на него обиду. Гладя его по пушистому животу, я проявляю осторожность, чтобы успеть одёрнуть руку прежде, чем он вцепится в неё острыми зубами.

Я отлично изучила нрав Сина за те два года, что провела с ним под одной крышей: он не любит сидеть на ручках дольше одной минуты, не любит, когда его гладят по спине и проявляет ласку только когда хочет есть. После еды предпочитает валяться на моей кровати к верху пузиком и умиротворённо сопеть. Может спокойно прокусить руку до крови, если нарушить его идиллию в этот момент. А ещё Син очень злопамятный. Как-то раз он нагадил мне в ботинки за то, что я повысила на него голос и согнала с кухонного стола, где размораживался фарш для котлет! Раскаяния на его морде после содеянного мне так и не довелось увидеть.

Удивительно, но Синнабон появился в моей жизни так скоро благодаря маме: она подарила мне его, чтобы помочь справиться с депрессией. Даже несмотря на то, что изначально не хотела заводить домашних питомцев, ссылаясь на забитый рабочий график и нехватку времени для ухаживания. Она подарила мне его просто чтобы поспособствовать лечению. Я смогла оценить её поступок по достоинству лишь когда выкарабкалась из того отвратительного состояния, в котором беспрерывно варилась полтора года.

Жизнь потеряла яркие краски в тот день, когда я лишилась двух самых любимых мне людей. Стала серой и унылой. Бесполезной и утратившей прежний вкус. Я круглосуточно лежала в постели либо уставившись в одну точку, либо погружаясь в беспокойный сон на несколько часов. Не помню, что это были за сны, помню только то, что после них в груди невыносимо болело, а по щекам текли слёзы.

Я перестала следить за своей личной гигиеной, не чистила зубы, считая это бессмысленным занятием — я ведь ничего не ела для того, чтобы они пачкались; не мыла голову, из-за чего волосы спутались и засалились. Мне было всё равно на то, что синий цвет потускнел, превратившись в зеленоватый — мысли об окрашивании больше не приносили положительных эмоций. Тогда мама буквально стаскивала меня с кровати и за руку тащила в ванну, где собственноручно мыла мне волосы, а после сушила и расчёсывала их.

Моё тело она не трогала, только всячески побуждала сходить в душ и сменить одежду. Однако и в этом я видела мало смысла: месячные прекратились на фоне стресса, так какая разница пойду я в душ или нет? Мой маршрут был коротким: от кровати до туалета и обратно.

Поначалу мама не придала значения моему состоянию: посчитала, что я тоже злюсь на неё за ту последнюю ссору. Однако позже, когда я перестала выходить из комнаты куда бы то ни было, она забила тревогу. Её обида на меня потеряла значение так же быстро, как я потеряла смысл существования в этом мире. Мама сразу же начала выпытывать из меня информацию о дне, в который я по сей день боюсь возвращаться, но эта пытка ни к чему толковому не привела: я ничего ей не отвечала. Не могла ответить. Губы словно склеили, перекрывая доступ к издаванию человеческих звуков.

Меньше чем за месяц я потеряла в весе десять килограмм: мама насильно кормила меня с ложки, чтобы я не умерла от истощения. Она хлопотала вокруг меня каждую свободную минуту и иногда даже отпрашивалась с работы, лишь бы удостовериться в том, что я ещё дышу. И эта паранойя имела за собой определённый исток.

На второй месяц после случившегося мысли о том, что я своими же руками разрушила жизни двух человек, побудили меня разрушить свою: я наглоталась таблеток, когда дома никого не было. Тех самых, которые принёс Майкл, узнав о моей «болезни». Я считала, что только так у меня получиться искупить вину, что только увидев мои инициалы на надгробной плите, Рия и Майкл смогут простить меня. Я была слишком слабой, чтобы нести груз вины в одиночку, поэтому решила избавиться от него самым безболезненным для себя способом — передозировкой. Приняла по очереди один блистер аспирина и тайленола, сделала пару глотков воды и потеряла сознание. Если бы мама в тот вечер не вернулась с работы пораньше, гонимая странным беспокойством в сердце, меня бы уже не было на этом свете. Она вызывала скорую и мне провели искусственное дыхание, после чего сразу же доставили в отделение токсикологии в критическом состоянии. Прибудь мама на час позже, а врачи на пять минут позднее, меня бы не удалось спасти, ведь аспирин, как и любой другой препарат, опасен для здоровья при больших дозировках.

В больнице меня постоянно расспрашивали о причинах, по которым я приняла разом столько таблеток, но и там мне не хватило сил на то, чтобы ответить. Я злилась на маму и врачей за спасение, поскольку была стойко убеждена в том, что не достойна жить: зачем, если Рии и Майкла нет рядом? Если я причинила им гораздо больше вреда, чем себе?

Я часто думала о том, как они себя чувствуют, оправились ли после случившегося, живут ли вместе под одной крышей или ещё нет. Как отреагировали родители Рии на то, что я предала её и что сказал Теранс, когда увидел моё сообщение Майклу? Множество вопросов ломали мне голову и отнимали сон, из-за чего я постоянно была рассеянной и заторможенной.

После выписки из больницы мама поставила меня перед фактом того, что я буду ходить на приёмы к психиатру. Чуть позже он диагностировал мне тяжёлую форму психогенной депрессии. У пациентов с лёгкой формой она длилась в среднем два-три месяца и возникала на фоне различных травмирующих или стрессовых обстоятельств. К сожалению, мне не повезло попасть в их число.

Я прошла курс когнитивно-поведенческой терапии с принятием антидепрессантов, которые врач сначала побоялся выписывать мне после истории с передозировкой, однако доверился обещанию мамы внимательно следить за тем, как я принимаю их и успокоился. Те полтора года прошли, как в аду: бесконечные сеансы, приём таблеток, возвращение к приятным и плохим воспоминаниям, попытки найти смысл своего существования, ночные кошмары, слёзы…

И именно в самый разгар терапии мама подарила мне сиамского котёнка, прекрасно зная, что я без ума от этой породы. Тогда у меня не получилось порадоваться ему должным образом — я ещё находилась в том состоянии, когда вещи, раньше приносившие радость и удовольствие, больше никак не откликались в душе. Я осознала всю любовь к этому маленькому комочку шерсти лишь после окончательного выздоровления, после того, как смогла взглянуть на мир прежними глазами. Я обрела мотивацию жить, перестала страдать от кошмаров, больше не плакала днями на пролёт, снова стала следить за собой и выходить гулять. Я начала всё с чистого листа новым почерком.

Конечно, мысли о Рие и Майкле никуда не исчезли и мелькают в голове по сей день, но они больше не приносят мне столько боли и страданий, как раньше. Не буду таить: я пыталась связаться с Рией. Купила для этого вторую симку, тысячу раз прокрутила в голове слова, которые скажу ей, но едва она разобрала мой голос в трубке, как тут же сбросила и заблокировала. Я успела услышать её голос: холодный и резкий, будто она с самого начала знала человека по ту сторону провода. Раньше я слышала его каждый день и это было само собой разумеющимся, а сейчас мне приходиться довольствоваться лишь воспоминаниями.

Я скучаю по ней. Скучаю по её неугомонности, по её уверенности, её матам, её бесстрашию и звонкому смеху, по ссорам в общественных транспортах, которые она так любила устраивать. Я скучаю по Майклу и по его шуткам. По его глазам и улыбке. По нашим разговорам о книгах и флирту. Скучаю по его мягким губам и тёплым объятиям.

Потеряв Рию, я лишилась части сердца. Потеряв Майкла, я утратила часть души. Тоска по ним – это то, что не были способны вылечить ни одни антидепрессанты и психиатры. Это то, что всегда будет цвести внутри меня.

Увы, долгожданное выздоровление не отменяло того факта, что я потеряла один год в университете и пропустила выпускной бал. Не то чтобы я мечтала попасть на него, пока была здорова — мне ведь всё равно было бы не с кем танцевать, — просто обидно, что не смогла нормально попрощаться с одноклассниками и поблагодарить учителей за те знания, которые они вложили в мою голову.

Сразу же после получения результатов итогового тестирования и выдачи диплома, мама самостоятельно подала мои документы в Университет Нью-Джерси-Сити. Меня с радостью взяли, однако из-за того, что я не ходила на учёбу в связи с депрессией, попросту исключили и отдали место другому человеку. Мама предложила подать туда документы вторично с наступлением лета, но я отказалась, потому что испытывала невыносимую тягу уехать в Рочестер. Продолжать находиться в городе, где каждая улочка и переулок напоминали о бывшей подруге, а вместе с ней и о некогда любимом парне, было невыносимо. Продолжать жить в комнате, которая насквозь пропиталась слезами и горем, было ещё невыносимее. Сменить обстановку — вот, чего мне хотелось больше всего. По крайней мере, я старательно убеждала себя в этом.

На подсознательном же уровне я всегда знала, что рвалась в город му́ки не только из желания абстрагироваться от внутренних переживаний, но и потому, что питала хрупкую надежду встретить там Рию. Пусть кто-то посчитает меня идиоткой или высмеет — шестое чувство беспрерывно подсказывало мне, что она переедет жить к отцу, не выдержав психологического давления со стороны матери и Руперта. И я знала её слишком хорошо для того, чтобы хоть на секунду усомниться в этом доводе.

Однако с момента моего переезда в Рочестер в двадцать лет и до сегодняшнего дня, мне так ни разу и не удалось случайно наткнуться на неё посреди улицы или застать врасплох в каком-нибудь заведении, пользующемся большой популярностью. Ничего. Совершенно. Словно её нога никогда не ступала сюда. Но я не могла ошибиться: вера, что закралась в сердце два года назад, не отпускает меня и сейчас. Она продолжает биться в груди, посылая электрические импульсы по всему телу.

Теперь я не знаю, что скажу ей, если и правда встречу, не знаю, как поведу себя. Мне просто необходимо заглянуть ей в глаза: они скажут вместо неё, есть ли у меня шанс на прощение или он давно умер.

Я поднимаю взгляд на рамку с засушенными ромашками, висящую на стене и слабо улыбаюсь накатившему воспоминанию:

— Я принёс тебе лекарства, Мальвина и, как ты говорила, твои любимые ромашки, — он вручает мне скромный букет белых цветов и маленький пакет с таблетками. — Деньгами похвастаться пока не могу, поэтому принёс из дома всё, что смог найти от простуды.

Майкл неловко мне улыбается, почёсывая затылок.

— Я… спасибо… тебе не стоило так беспокоиться, — невнятно бормочу я, утыкаясь лицом в подаренные им ромашки, чтобы скрыть смущение. Мне так страшно смотреть на него. Кажется, что как только я это сделаю, то окончательно погрязну в болоте его невероятных глаз. А ещё я боюсь остановки сердца. Серьёзно, оно так бешено стучит в его присутствии, что может в любой момент перестать качать кровь.

— Конечно я должен был беспокоиться, Мальвина ты же мне нра… — моё сердце всё-таки останавливается. — … на этой недели должна была помочь доклеить обои, я хотел сказать.

Буратино громко откашливается, уводя взгляд в сторону. Мне едва удаётся подавить разочарованный вздох.

— Да… понимаю. Спасибо, что пришёл и принёс всё важное. И за цветы… тоже спасибо. Большое.

Он усмехается.

— Не за что. Ты… заслуживаешь этого, поверь.

Как только эти слова срываются с его губ тихой мелодией, он разворачивается и буквально убегает от меня, сверкая пятками. А я лишь смотрю ему вслед, прижимая к сердцу ромашки. Прижимая частичку его. На душе так резко теплеет, что сквозняк, идущий со стороны лестничной клетки, становится мне ни по чём.

У настоящей меня на душе кровоточит, ведь эти цветы – единственное живое напоминание о Майкле, единственное материальное тело, к которому можно прикоснуться и увидеть наяву, а не в голове. Выбросить их в мусор означало бы навсегда выбросить его из своего сердца, чего я не могла сделать. И уже никогда не смогу. Поэтому приняла решение засушить их и поместить в стеклянную рамку. Это последнее, что я успела сделать, прежде чем апатия и депрессия поглотили меня целиком.

— Это он их тебе подарил? — Рия проходит мимо меня к столу, на котором стоят жухлые ромашки.

Я молчу — сил отвечать нет, но она и так всё прекрасно понимает: хватает вазу и с дикой яростью швыряет в стену рядом с моей головой. Брызги воды, цветы и осколки хрусталя обрушиваются на меня сверху, как упавшие с неба звёзды. Холодные, острые. Потухшие.

Синнабон вздрагивает, когда я резко поднимаюсь со стула и в два шага преодолеваю расстояние до балкона. Схватив с подоконника красно-белую пачку «Marlboro», я достаю тонкую сигарету и поджигаю её кончик, делая затяжку. Запах терпкого дыма тут же ударяет в нос.

Я специально курю лёгкие сигареты – они не вызывают привыкания, – но делаю это не часто, лишь при стрессе. Воспоминания из прошлого, навевающие грусть – сигарета; неудовлетворительный балл в университете – сигарета; незначительная перепалка с мамой или папой – сигарета; слишком сложное домашнее задание, которое долго не выходит выполнить – сигарета.

В среднем за месяц я выкуриваю меньше, чем пол пачки, следовательно, одного блока «Marlboro» мне хватает почти на два года.

Сложно сказать, когда именно меня потянуло травить свои лёгкие: просто в какой-то момент я поняла, что вкус табака отлично перебивает меланхолию.

Затушив сигарету о хрустальную пепельницу, я ещё несколько минут стою на балконе, смотря на расплывающиеся в лужах круги и бегущих под зонтиками прохожих. Уже собираюсь уйти, как вдруг слышу чей-то громкий женский смех, вперемешку с мужским и вновь поворачиваюсь к окну.

Там, внизу, под струями проливного дождя, парень кружит девушку в танце, не замечая никого вокруг. Они двигаются легко и изящно, напоминая двух влюблённых бабочек, порхающих между дождевыми каплями. Едва она касается ногами твёрдой поверхности, как он тут же прижимается к её губами, обняв за талию. Похоже, их совсем не волнует то, что они оба промокли до нитки, что они могут простудиться из-за холодного ветра. Они целуют друг друга так, словно больше подобной возможности не представится. В такую хмурую погоду их искрящееся счастье кажется до чёртиков неуместным, ярким, точно разноцветная клякса на фоне черноты. Это счастье растворяет серость неба, позволяя солнцу неловко выглянуть из-за туч и уронить луч золота на землю.

Если бы не стойкий образ Майкла, всплывший в голове сразу после увиденного, у меня бы даже получилось улыбнуться представившейся картине. Но вместо радости я чувствую только как болезненно сжимается сердце.

«Зачем лить слёзы по тому, кого сама же оттолкнула?» — негодующе протягивает внутренний голос.

Зачем? Потому что оттолкнув Майкла я не смогла отпустить его. Потому что в той паре под окном мне нравится видеть нас.

Нас, которых больше нет.

От автора